Просроченные долги

Батчер Джеймс

Единственная дверь в комнате вела в коридор.

Быстрый взгляд вверх и вниз по её длине показал ему, что здесь есть еще комнаты, похожие на его собственную, но ни одна из них не казалась выдающейся или представляющей интерес. Несколько минут он крался по комнате в поисках плюща, но ничего не обнаружилось, и у него быстро возникло тошнотворное подозрение, что он найдет приз не здесь, а наверху, где бродит это большое таинственное существо.

В дальнем конце он заметил лестницу и, после краткого сеанса гипервентиляции легких, пошел

по ней. Осторожно, на цыпочках, он поднялся по ступенькам, каждый скрип и поскрипывание заставляли его вздрагивать. К счастью, все сооружение, казалось, было слишком счастливо, чтобы издавать собственные звуки, которые, как он надеялся, маскировали его тихий шум.

Затем он услышал голос из комнаты за лестницей. Это было похоже на низкий грохот скрежещущих камней, но в нем было что-то странно детское, а слова произносились медленно и неуверенно.

— Мне скучно — сказал голос — Разве мы еще не дождались своей очереди?

Звук был достаточно громким, чтобы Гримсби пошел быстрее, стараясь, чтобы звук не заглушал его шагов. Он поднялся по ступенькам на более открытый уровень, похожий на чердак. Она была до потолка заставлена ящиками, полками с разномастным хламом и беспорядочными кучами ничего не стоящего антиквариата. Однако самая большая из куч была как-то сглажена, как будто её накрыли брезентом из грубой, лохматой кожи.

Затем все это дернулось, и Гримсби понял, что это была не куча мусора, а что-то еще.

— Ехидна? Ты здесь? — позвало массивное существо со странным беспокойством в голосе.

— Да, да, Комок — рассеянно ответил второй голос. Он был меньше и женственнее, хотя ни с одним из этих качеств не было трудно справиться по сравнению с Комком, но в то же время он был более резким и решительным — Мама все еще сердита на нас — я думаю, мы пробудем здесь еще три дня, как раз перед тем, как закончится наше окно.

Комок застонал, его массивное тело содрогнулось.

— Три дня? Это вечность.

— Комок — сказала та, которую он назвал Ехидной, высунувшись из-за заставленных книгами полок. Она держала одну из них открытой гибкой рукой, лениво разминая мускулистые мышцы. На голове у нее была буйная грива темных вьющихся волос, обрамлявших лицо. Она выглядела почти как человек, за исключением того, что когда свет свечей падал на её оливковую кожу под нужным углом, она приобретала гладкий, переливающийся блеск. Она посмотрела на Комка поверх раскрытого тома, который держала в руках — Сколько тебе лет?

Домашняя гора подняла мясистую лапу, которая отдаленно напоминала человеческую, или могла бы быть таковой, если бы пальцы не были такими толстыми, как запястья Гримсби.

— Хм, э-э-э — сказал Комп, загибая пальцы — больше, чем вот это. Почти уверен.

Женщина вздохнула, хотя, когда она это сделала, звук был похож на шипение, вырвавшееся из множества глоток.

— Да. Я почти уверена, что четыре столетия, это больше, чем это. Ты будешь жить. Мы вернемся домой раньше, чем ты

успеешь оглянуться.

— Ладно, Ехидна. — пробормотал Комок, а мгновение спустя застонал и уныло уронил руку на пол, отчего все здание задрожало.

Женщина покачала головой, отчего её темные пряди волос странно задрожали.

— Просто продолжай спать. Я разбужу тебя, если найду что-нибудь стоящее или, когда придет время уходить.

Глава 12

Гримсби не останавливался, чтобы позволить себе подумать. Он боялся, что если позволит какой-нибудь рациональной мысли проникнуть в его мозг, то это будет неопровержимым предложением убежать с криком.

Оставались только иррациональные мысли.

Он подбежал к сундуку с капельницей, крякнув, когда его нога зацепилась за острый край упавшего пустого доспеха, который легко проткнул его туфлю и вонзился в пятку, прежде чем сорвать обувь. Он не обращал внимания на боль и старался не хромать. Ему нужно было избегать прикасаться к чему-либо без необходимости. Сильное проклятие могло превратить его руку в пыль или глаза в пуговицы, а у него и так было достаточно проблем, с которыми нужно было справляться.

Комок взревел от дикой боли. Наковальня прочно застряла у него в голове, удерживаемая спутанной, поросшей мхом гривой жирных волос. Он покачал своей лохматой головой из стороны в сторону, и комнату наполнил звук рвущихся волокон. Наконец, наковальня оторвалась, содрав волосы и кожу головы, обнажив под ними серую кость цвета сланца. Комок потер свой обнажившийся череп массивной лапой, но как только он это сделал, кожа начала возвращаться на место, срастаясь, как живая.

Гримсби сглотнул подступившую к горлу желчь, порожденную отвращением и страхом в равной мере.

Существо оказалось даже больше, чем он думал, а его лохматая голова была размером с небольшой валун. У него был большой вислый нос и морщинистое лицо, похожее на истертый известняк. Копна зеленых волос падала на его глаза-близнецы, которые сверкали, как сердитые гранаты.

Гористое существо подняло голову, и его лицо исказилось от растерянной ярости. Там, на вершине шкафа, на горе безделушек, рядом с ним, с такой широкой улыбкой, как у тыквы-фонаря, что она почти расколола его лицо, стоял Вудж.

Он засунул большие пальцы под висячие уши и помахал перед Комком своими тонкими пальцами, пританцовывая взад-вперед на своих обутых в тряпки ногах.

— Большой тупица, большой тупица, почему бы тебе не пойти и не попробовать? — пропел он, как плаксивая лягушка-бык.

Комок взревел и ударил кулаком по груде предметов, разбив многие из них вдребезги и вызвав лавину разнокалиберных предметов, но Вудж проворно отскочил в сторону, соскользнув по гобелену, натянутому между двумя грудами запечатанных ящиков. Он приземлился в стремительном спринте в направлении, которое, к счастью, было подальше от Гримсби.