Просроченные долги

Батчер Джеймс

Гримсби почувствовал скорее отвращение, чем страх, но только почти. Что она имела в виду, он не был уверен. Хотела ли она сделать его таким же, как рабы снаружи, безмозглым и послушным, или её амбиции были чем-то иным, он не мог позволить этому отвлечь его.

Ему нужно было дать отпор или, по крайней мере, убежать. Ему нужно было найти какой-то способ остановить все это.

Но он не мог пошевелиться. Ему казалось, что его тело перестанет дышать, если она прикажет.

Он был бессилен.

Дженис только улыбнулась, словно наблюдая,

как все отчаянные мысли отражаются на его лице. Она отстранилась и вышла в центр круга, снимая с Рейн разорванное пальто и отбрасывая его в сторону. Она подняла руки, и Гримсби почувствовал, как электрическая мощь силовых линий усиливается вместе с её движением, словно оркестр под управлением дирижера. На её ладони он увидел маленький камешек с гладким отверстием в центре, хотя и не мог разглядеть её ладонь с другой стороны.

— Подожди! — сказал он, с трудом выговаривая слова, чтобы не поддаться панике.

Дженис драматично вздохнула и выжидающе посмотрела на него.

— Что будет с Рейн?

— Ты можешь считать меня чудовищем, но я не желаю ей зла. Я могла бы полностью уничтожить её — её голос был вспыльчивым, но она сдержала свой тон и, возможно, свой темперамент — Вместо этого я просто отодвину её на задний план в нашем маленьком соглашении. Постоянно. Мой собственный маленький ящик Пандоры, точно такой, какой она должна была быть в первый раз.

Гримсби хотел что-то сказать, что угодно, но Дженис отвернулась и снова сосредоточилась. Она подняла камень, и из отверстия в его центре черным туманом начала сочиться тьма. В комнате сразу же возникло ощущение, что она наполнена невидимой проволокой, которая обвивает и связывает каждый предмет, мумифицируя его до мельчайших размеров. Гримсби едва мог дышать, и прежде чем он сумел обрести дар речи, пламя свечи замерцало и погасло, задушенное надвигающейся пеленой.

Хотя газовое облако было темным, оно не полностью погасило свет в комнате. Вместо этого оно исказило его. Затемненное помещение со старым оборудованием начало исчезать, растворяясь, открывая искривленные кирпичные стены и арки из черного мрамора. Машины были заменены чудовищными скульптурами из кованого железа, застывшими в искаженной агонии позе. Какое-то мгновение Гримсби не понимал, что происходит.

Затем он поднял глаза и увидел круглую дыру в куполообразном потолке над головой, а также знакомое красное небо и черное солнце Иного мира.

Дженис и её ведьмовской камень не брали их с собой в Другое Место.

Они привели Потустороннее в реальный мир.

Гримсби даже не подозревал, что такое возможно — или что это может означать, если кто-то из потусторонних тварей найдет их, хотя Дженис выглядела беззаботной. её лицо, лицо Рейн, было напряжено от сосредоточенности, руки двигались так, словно она сплетала воздух в сложный узел.

Наконец, она опустила руки, камень начал тлеть и извергать дым из её ладоней. Она огляделась, её глаза сверкали и были странно детскими.

—

Красиво — сказала она.

Гримсби знал, что должен что-то сделать, сказать, прежде чем Дженис закончит свой ритуал. Но он ничего не мог сделать. У него не было ничего, кроме голоса.

Ни магии.

Ни оружия.

Ни надежды.

Хуже всего было то, что какая-то маленькая, но настойчивая часть его сознания продолжала задавать один и тот же ужасный вопрос.

Неужели все так плохо?

Как долго у него замирало сердце, когда он видел лицо Рейн? Как долго у него горели уши, когда он слышал её имя? Как долго он чувствовал пустоту после каждого их разговора, когда из него исчезала всякая надежда?

Он возненавидел этот голос, даже когда тот произнес это, но все же подумал, что, возможно, Дженис предлагает ему то, о чем он и не думал, что у него будет шанс с Рейн.

Пока он говорил, его желудок сжался, как умирающий паук.

— Рейн, она... она никогда по-настоящему не заботилась обо мне, не так ли? — тихо спросил он.

Дженис застыла, как будто ждала, что он заговорит. Она отвернулась от созданной ею маленькой комнаты в Другом месте и одарила его печальной, сочувственной улыбкой.

— Не в этом смысле, дорогой. Ты просто... не в её вкусе.

Гримсби кивнул, хотя в конце концов понял, что сдался. Дженис издала тихий удовлетворенный звук и махнула рукой. Он почувствовал, что оцепенение, сковывавшее ее, рассеялось, и краем глаза заметил, как она приближается.

— Она не видит тебя таким, каким вижу я — сказала Дженис, нежно сжимая его левую руку — Она не знает, каким человеком ты мог бы стать с моей помощью.

Гримсби не знал, что сказать. Он вдруг почувствовал себя таким усталым, таким измученным.

— Ты думаешь, что ты слаб. Ты думаешь, что ты отвратителен и ничтожен — её пальцы прошлись по шрамам на его руке. Там, где касались кончики её пальцев, они оставляли след из тускло светящейся плоти, словно безболезненное раскаленное железо под его кожей — Ты даже не представляешь, на что способен. Я могла бы показать тебе... так много.

Он не был уверен, что она имела в виду, но чувствовал, что она приближается к нему.

Но ему нужно было, чтобы она была еще ближе.

— Ты сказала. — Он прочистил горло, поворачиваясь, чтобы заглянуть Рейн в глаза — Ты сказала, что тот поцелуй, наш поцелуй, был твоим, а не ее?

Дженис кивнула, её глаза встретились с его.

— Докажи это — прошептал он.

Нежная улыбка тронула её губы, и она придвинулась ближе, так что её щека почти коснулась его щеки. Он ощутил аромат меда и гвоздики и почувствовал, как его губы приоткрылись. Она была всего в нескольких атомах от него, но не сделала последнего шага, не преодолела последнюю брешь.

Она медлила, прижималась к нему, ждала. Какое бы заклинание ни удерживало его в оцепенении, оно ослабло — ровно настолько, чтобы позволить ему сделать малейшее движение.