Прощай, цирк

Унен Чон

— Я говорю, давай уедем в Китай!

Брат, отрицательно покачав головой, сказал:

— А если твоя хёнсу вернется, что тогда?

— Она не вернется! — воскликнул я.

Губы брата чуть вздрогнули. Казалось, он снова собирается плакать. Пара резких слов легко привела его в расстройство. Однако я понимал, что больше не могу смотреть на его слезы. Стоит мне увидеть, как его глаза наполняются влагой, — и я уступлю. Я крепко схватил его за плечи и закричал:

— Даже если вы откажетесь, я уеду один. Поступайте, как знаете! Решайте сейчас: останетесь здесь или поплывете со мной?

Глаза брата становились больше с каждым моим словом.

— Хёнсу

ушла! — не унимался я. — Я не знаю, почему она ушла, но она не вернется. Вы понимаете? Если бы она хотела вернуться, то уже вернулась бы. Она не придет! Я повторяю: не придет!

Я не мог сдержать рвущиеся изнутри крики. К кому они были обращены: к брату или ко мне самому, — я не знал. Я понимал, что она не вернется. Как только мы с матерью покинули дом, она тоже исчезла, словно сказочная фея, отыскавшая свое платье с крылышками. И это было неизбежно, ведь не родились еще дети, которые могли повиснуть у нее на руках, а глупый дровосек не догадался спрятать волшебное платье…

— Не придет! — надрывался. — Я говорю: она не придет! Вы понимаете меня?

Брат молчал.

— Мы больше не будем искать ее здесь. Поплывем в Китай. Возможно, там… да, конечно, там мы сможем отыскать ее. Съездим на ее родину, встретимся с родственниками. Может быть, они общаются, так ведь? Так что давайте отправимся в путь — и как можно скорее, а?

Я уже молил. Я чувствовал, что если так будет и дальше продолжаться, то я могу сойти с ума. Если я не уеду, если продолжу ждать девушку, которая не вернется, то увязну здесь навсегда, останусь лежать на кровати, бессмысленно глядя в поток, словно лишившийся души. Брат долго сидел, не произнося ни слова, а потом робко сжал мою руку и сказал:

— Юнхо, тогда… оставим дверь незапертой.

— …

— Ведь тогда, даже если нас не будет, она сможет войти.

Брат поддался моим уговорам. Но это время не прошло для меня бесследно: в груди образовалась огромная дыра, сквозь которую в тело влетал ветер, разрывая мою плоть и высасывая кровь. Мне казалось, ветер прогрызал себе путь через мое горло, голову, пупок, ноги, пока в конце концов я не стал просто развевающейся под его порывами тряпкой.

Я заблудился. В самом центре рыбного рынка. Каждую улочку здесь я мог найти с закрытыми глазами. Я потерялся там, где мог ориентироваться по одним лишь запахам, носящимся в воздухе, где знал каждую мелочь — я мог по памяти описать даже вывеску над неприметной парикмахерской в конце переулка. Но сейчас я оказался не способен определить, даже где нахожусь; я ничего не видел, ничего не слышал — ни звуков, ни запахов. Было такое ощущение, что я очутился в вакууме.

Кто-то прошел мимо меня, с силой толкнув. Я неловко повалился на землю. Какой-то мужчина, с поклажей на спине, чуть повернул голову в мою сторону и тут же продолжил свой путь. Постепенно до меня стал доноситься шум: стук колес тележки, голоса спорящих людей, громкие крики, смысл которых был трудноуловим… Только тогда я осознал, что потерял не дорогу. Я потерял брата.

Это случилось в тот момент, когда появились контролеры. Они возникли словно из ниоткуда, нагрянув без всякого предупреждения, атаковали народ, как толпа оголодавших нищих. Рынок мгновенно превратился в арену цирка. Все смешалось в одну кучу: уличные торговцы, ошивавшиеся на рынке от случая к случаю, бросились в рассыпную; одни контролеры пустились вдогонку за ними, пока другие принялись грузить в машину импровизированные прилавки из досок; женщины в спешке убегали, оставив товар; старики сражались за свою мелочовку.

После того как

закончилась битва между контролерами и уличными торговцами, на земле остались в беспорядке лежать побитые фрукты и что-то похожее на засоленные водоросли. Торгаши разбежались, попрятавшись кто куда. Вместе с ними исчез и брат, который должен был стоять рядом со мной.

Брат, который старался ни на сантиметр не отставать от меня, исчез. С того самого момента, как мы вышли из дома, и до сего часа он таскался со мной, как приклеенный. Он вечно держался возле меня, словно я был его последним прибежищем, словно он верил, что если потеряет меня, то потеряет все в этом мире. Но где он теперь? Он ведь не знает ни дороги, ни языка.

Я, как сумасшедший, бегал по рыночным улочкам, заглядывал в каждый переулок, но его нигде не было видно. В пересохшем горле запершило, а руки и ноги стали ватными. Я стоял на перекрестке, где теснились магазины мясных продуктов и ларьки с лекарственными травами. Это было то самое место, где я потерял брата. Уличные торговцы, еще недавно удиравшие от контролеров, как ночные насекомые от первых лучей солнца, успели возвратиться на свои места и разложить складные прилавки.

Рыночная улица, вернувшая себе свой повседневный вид, отчего-то казалась мне нереальной. Я не понимал, действительно ли считанные минуты назад прямо здесь творился ад кромешный, действительно ли брат стоял возле меня? Все вокруг стало расплывчатым, словно во сне.

Я поступал неправильно, начиная с того момента, когда привез его сюда. Громкие заявления о том, что я отыщу невестку, оказались пустышкой — как найти ее в этой огромной стране? Да и я с самого начала не думал, что она вернулась сюда. Я просто надеялся, что вдали от дома брат сможет прийти в себя после пережитого потрясения. Пусть бы он пожил как тайгон: собрал груз, пересек государственную границу, прошел КПП, от одного лишь воспоминания о котором меня пробивает холодным потом, — может, тогда он сумел бы забыть ее. Также я рассчитывал, что со временем он сойдется с какой-нибудь невзыскательной чосончжогской женщиной.

Вдруг ход моих размышлений нарушила неожиданная мысль: «А если я совершил все это намеренно? Может быть, я нарочно привел его сюда, где он мог легко потеряться? Может быть, я действительно намеревался вернуться один?» Мной овладело чувство, природу которого я не мог объяснить даже самому себе. Вина жалила меня, словно рой ядовитых пчел. Я был не в силах сдвинуться с места.

— Юнхо…

Это был голос брата. Его неповторимый скрипучий хрип. На секунду я решил, что это слуховая галлюцинация, порождение моей взбудораженной совести, или просто порыв ветра. Но когда я повернул голову в сторону, откуда донесся звук, там, словно фигура из сна, возвышался брат. Казалось, он стоял здесь все это время с таким видом, будто ничего и не произошло, — в точности, как уличные торговцы, уже преспокойно сидевшие перед прилавками.

— Где вас носило? — набросился на него. — Я вас обыскался. Бегал по всему рынку, как сумасшедший! Вы же даже не говорите по-китайски, так куда вас потащило? Вы должны были не отходить от меня ни на шаг. А если бы вы заблудились, что бы тогда стали делать? Ведь и паспорт, и деньги находятся у меня. Почему вы вечно как дурак, так… — Я никак не мог остановиться: тряс его за плечи и сыпал словами, точно пулемет — пулями.

Я надрывался словно мать, наконец отыскавшая ею же потерянное дитя. Как та шлепает непутевого найденыша и тут же сама ревет, так и я, прокричавшись, неожиданно заплакал. Но тут я разобрал то, что он говорил, и у меня перехватило дыхание.