Проповедник
Шрифт:
— Чувствую, у тебя очень скверное настроение, — констатирует он, рассматривая меня.
— Именно так.
— Ах, женщины! Вечно неудовлетворённые. Чем я могу помочь? — вздыхает он с пресыщением, изображая театральный жест.
Его замечание заставляет меня кипеть изнутри. Я ставлю кружку, глотаю глоток воздуха, чтобы взять себя в руки, и швыряю ему:
— Я запрещаю тебе сводить меня или сравнивать с женским полом, которого ты знаешь. Я не овца.
Он наклоняется, его руки ложатся на стол, пальцы
— Нет, действительно другая. Ты — создание желания; ты берёшь, вожделеешь без размышлений и раскаяния. Ты соблазняешь, искушаешь, бросаешь вызов, всё время ожидая, ищешь ответы, никогда не спрашивая их. Так создал тебя Господь, и во многом поэтому ты так особенна.
— И это причина, по которой ты накормил меня наркотиками без моего ведома и воспользовался ситуацией? — обрушиваю я на него.
— О-о-о... Это гнусное обвинение, — возмущается он со смехом.
— Ты также отрицаешь, что порезал меня?
Он хмурит брови.
— Вау! Грибы, видимо, заставили тебя сильно галлюцинировать, — насмехается он. — Не знаю, что ты себе вообразила, но я тебя не трогал, — уверяет он меня, подняв ладони в знак доброй воли.
Ошеломлённая, я разглядываю его с потрясённым выражением. Воцаряется короткое молчание.
Я всё это выдумала? Нет, невозможно.
Этот ублюдок забавляется, сводя меня с ума.
— Значит, ты всё-таки меня накачал, — обвиняю я.
— Скажем так, я тебя накормил. Извини, если тебе не по вкусу.
— Нет, но ты же не ожидаешь, что я скажу тебе спасибо, — заявляю я, совершенно разочарованно.
— Скажи мне хотя бы, хорошо ли ты провела время? — глумится он.
— Это далеко не памятно, поскольку я едва это помню, — выпаливаю я с сарказмом.
Злобная искра освещает его взгляд. В раздумьях он рассеянно постукивает по нижней губе. Мои глаза следят за малейшим его движением. Эти губы... чувственные... жестокие... Невозможно измерить разрушения и чувственные преступления, которые они совершили на моей коже.
— Если это может тебя утешить, я не трахал тебя и ничего подобного, иначе обещаю, ты бы это помнила. Но, слушая твои признания, я получил такое удовольствие, что это должно быть незаконно, — защищается он с раздражающим спокойствием.
Я едва сдерживаю рычание ярости и стискиваю зубы.
— Твоё высокомерие превосходит всё, что мне доводилось видеть.
Подняв подбородок, он разражается коварным смехом. Его кадык подпрыгивает.
— Кроме того, что ты видишь каждый день в своём зеркале, хочешь сказать?
— Я не такая, как ты.
Устремив зрачки в мои, он поскрёбывает свою аккуратную щетину.
— Верно, но мы дополняем друг друга больше, чем ты хочешь признать. Я могу показать тебе, Мэри. Сбрось с себя свою смертную оболочку
Его голос пытается быть успокаивающим, однако всё его существо противоречит его словам. Я не знаю, почему этот человек с его библейской чушью вызывает у меня такой дискомфорт, одновременно завораживая.
— Ты не Бог.
Его улыбка превращается в сдержанную, насмешливую усмешку.
— Но и ты не святая.
В моём уме уже вырисовывается попытка восстания, но в течение нескольких слов он разрушает все её основы, добавляя:
— Судя по тому, что ты рассказала мне вчера, жизнь до сих пор тебя не щадила: приюты, приёмные семьи. Тебе пришлось сталкиваться со злом и делать нечто не слишком похвальное. Такое шестое чувство, которое ты развила, — это ни дар, ни трюк, просто вопрос выживания.
Всплеск сокрушительного яда всплывает на поверхность. На грани плохого трипа, земля уходит у меня из-под ног. Стыд и горечь душат меня. Чувство паники охватывает меня. Слышать кусочек моей истории из уст этого ублюдка совершенно выходит за рамки моего понимания.
Что ещё я раскрыла?
Я хочу исчезнуть, быть где-то ещё, покинуть эту внезапную тоску, которая раздавливает меня. Сидя на своём стуле, у меня такое чувство, будто я падаю, падаю, падаю. Я погружаюсь в бездну своего прошлого. Я цепляюсь за край стула как за точку опоры. Опустив голову, мой подбородок, плотно прижатый к груди, ограничивает воздух в лёгких.
— Ты... мерзкий ублю..., — задыхаюсь я.
Моя фраза остаётся незавершённой. Моё горло сжимается, и мне с трудом удаётся сглотнуть слюну. Он разражается холодным, злорадным смехом, от которого у меня возникает желание вогнать ему кулак в гортань.
— Мерзкий ублюдок? Можешь сказать, знаешь ли, это тоже в Библии.
Его это забавляет. Пуская эту убийственную стрелу, он пытается сломать меня. Он, возможно, ожидает, что я закачу истерику или расплачусь. Но этого не случится. Отказываясь казаться слабой, я выпрямляюсь и сдерживаю себя, сделав глубокий вдох, затем с хладнокровием отвечаю:
— Ты пытаешься разозлить меня, но это не сработает.
— Ты борешься, но в итоге у меня получится, — произносит он намеренно медленно, словно формулируя предсказание, а не просто предупреждение.
Я знаю его недолго, но заметила, что Фентон никогда не говорит просто так. Фразы, выходящие из его уст, всегда тщательно обдуманы и лаконичны.
— На самом деле, ты воплощение дьявола.
Он издаёт хихиканье.
— Нет, его маяк и маяк всех его грехов.
Вспышка части его исписанного тела поражает меня. Он выгравировал семь смертных грехов на своей плоти.