Пронзенное сердце
Шрифт:
— Достаточно ли, Николас? — тихо спросила леди Джулиан.
Он повернулся лицом к огню. Профиль его казался чистым и решительным.
— Я вовсе не карающий архангел. И не мне судить об этом.
Леди Джулиан положила ладонь на руку племянника.
— Если то, что нам дорого, отнимется у нас в одном, оно непременно вернется в другом. Это один из самых милосердных законов Господа.
Николас улыбнулся, но улыбка получилась печальной.
— Да. Вот и вы стали мне матерью вместо вашей сестры. Я благодарен вам за это.
— Ты так похож на Бланш — ее глаза, ее губы. Это благословение — видеть в тебе ее красоту. Но и Уайтхоук очень
Николас рассмеялся коротким и злым смехом.
— Но отец-то этого сходства не видит. — Как будто какая-то тяжесть навалилась на плечи и грудь:
барон закрыл глаза и потер лоб рукой. Теперь-то уж отцовское презрение имеет, реальную почву.
— Ты поможешь разыскать девушку? — спросила леди Джулиан.
— Нет, — отказался барон. Какой-то мускул дернулся на его лице, и он почувствовал, как против собственной воли заливается румянцем — особенность, явно доставшаяся по наследству от отца. Николас отвернулся. Как ни доверял он тетушке, ему не хотелось пока открываться перед ней. Молча смотрел Николас в огонь. Через минуту леди Джулиан тихонько извинилась и вышла из зала.
Николас уперся рукой в каменную стену, а другой рукой сжал серебряный кубок с силой, способной смять мягкий металл. Голова его была тяжелой и болела, огонь слепил глаза.
Он никак не мог заставить себя не думать об Эмилин, а после тяжелого разговора с Уайтхоуком — тем более. И все-таки принес облегчение сам факт, что не нужно больше скрывать свою женитьбу. Он так устал от необходимости постоянно хитрить, что-то выдумывать, кого-то обманывать.
«Глупец, — думал он, — как же у меня хватило ума оставить ее в монастыре?» Уезжая в Лондон с Питером и половиной своего отряда, он чувствовал себя увереннее, зная, что Эмилин будет в полной безопасности до самого его возвращения. Неужели нельзя было догадаться, что она не сможет дождаться его?
Покачав в отчаянье головой, Николае допил остатки эля. Неожиданное появление Эмилин в его собственном доме совсем смутило барона. Он старался спрятаться, словно робкий олень от охотника, прекрасно зная, какое презрение испытывает Эмилин к Николасу Хоуквуду.
Без сомнения, Эмилин еще не узнала в нем Черного Шипа. Но он узнал ее даже в этом глупом чепце. Улыбка невольно промелькнула на лице барона. Наивна, словно ребенок, — неужели она надеялась, что в монашеском одеянии ее никто не узнает? Догадка мелькнула в его голове в тот самый момент, когда она взглянула на него с лесов в часовне. Позже, в солярии, он услышал характерную хрипотцу в ее голосе и увидел на пальце такое знакомое стальное колечко. А черные шипы на лозе рядом с бутонами розы, которые она нарисовала в книге? Он так благодарен ей за это!
Ее призвание к живописи оказалось неожиданным. За все время, которое они провели вместе, Эмилин ни разу не упомянула, что училась рисовать и занимается таким тонким и редким ремеслом, как роспись книг. Этот необычный дар заставил его еще больше гордиться тем, что именно его она выбрала в спутники.
Он должен и хочет любить Эмилин и оберегать ее от ударов судьбы, но в последнее время ему даже не удается быть рядом с ней. Он старательно зачесывает назад и приглаживает волосы, каждый день тщательно бреется, изо всех сил следит за голосом и манерой говорить и двигаться. Стремясь проводить побольше времени за пределами замка, он ездит на охоту, занимается делами поместья. Часто уезжает в долину, отсутствуя иногда несколько дней кряду.
Раз или два Эмилин
Николас прекрасно знал, что его глаза имеют странное свойство изменять цвет: когда он в замке, окружен каменными стенами, одет в серое или черное, а тем более, закован в доспехи, глаза приобретают холодный серо-каменный оттенок. Даже голубой камзол и плащ сохраняют этот цвет. Но среди зелени леса, когда солнце пробивается сквозь яркую листву, глаза становятся зелеными, словно мох.
Придирчиво глядя на себя и в зеркало, и в отполированный металл меча, и в воду тихого пруда, он понял, что цвет этот достаточно стоек. Глаза отражали окружающий мир и тщательно защищали его. У Черного Шипа глаза ярко-голубые; у Николаев Хоуквуда — серые. Ни один смертный не в состоянии изменить цвет глаз — лишь небо может даровать эту способность.
В качестве Черного Шипа он не раз нападал на обозы и конвой Уайтхоука. Даже сейчас руки его сами сжимаются в кулаки при одном воспоминании о том, как его отец оскорблял Бланш, насколько жестоко он с ней обращался. Он был юн, пылок, нетерпелив, и месть казалась единственным лекарством там, где, скорее всего, помогли бы какие-то иные средства.
Поначалу нападений на Уайтхоука казалось вполне достаточно. Но позже, когда борьба приобрела политическую окраску. Черный Шип против своей воли превратился в героя. Уайтхоук начал всерьез притеснять жителей Арнедейла, и Николас со своим обостренным чувством справедливости приобрел вполне определенный повод для борьбы с отцом. Черный Шип очень быстро завоевал горячие симпатии и восхищение жителей долины.
Еще ни разу никто не узнал в бароне Черного Шипа. Борода росла чрезвычайно быстро, а способный к изменению цвет глаз служил надежной защитой. Правду знали лишь Питер Блэкпул и Элрик.
Для жителей долины он был просто лесник Торн — человек с обычным именем, работающий на Вистонберийское аббатство. Действительно, в качестве барона он часто встречался с аббатом, чтобы обсудить состояние дел в долине. Даже аббат не подозревал правды.
Поначалу он совершал свои налеты в одиночестве, но скоро нашлись добровольные помощники среди крестьян, не согласных терпеть притеснения графа. Они нападали на обозы Уайтхоука и отбирали зерно, пиво, вино и — время от времени — ящик-другой золота. Ничего не оставляя себе, они просто возвращали жителям долины отнятое у них же.
Граф становился все смелее в своих рейдах по долине, и пришло время, когда соседние бароны дали открыто понять, что они не могут смириться со столь наглым нарушением законов. Роже Эшборн оказался среди тех, кто вызвал Уайтхоука в суд и открыто высказал свое осуждение его алчности и бесстыдству. Втайне эти борцы за справедливость поддерживали одинокую смелость лесного отшельника.
Но явное недоверие и вражда, окружавшие графа, не подсказали королю наставить его на путь истинный и не облегчили процесс тяжбы о владении землей в Арнедейле. В королевской канцелярии документы по решению спора уже покрылись толстым слоем пыли, а жизнь тем временем сама подсказывала пути и способы этого решения.