Профессор
Шрифт:
Официально система распределения по комнатам считается случайной, но никто в кампусе не удивляется, когда стипендиатов, вроде меня, отправляют прямиком в Хэтэуэй — то самое общежитие, которое отделяет от официального списания в утиль всего одна серьёзная протечка крыши или массовое нашествие плесени.
Не все жильцы здания — стипендиаты, иногда туда просто попадают по невезению, вытянув самую короткую соломинку в лотерее распределения.
Но суть в том, что там всегда полно людей, всегда есть это фоновое присутствие других жизней, —
Этот гостиничный люкс, наверное, размером со весь этаж моего общежития — и он абсолютно пуст, наполнен только дорогой мебелью, дорогими картинами и тяжёлой, давящей тишиной.
Значит, Уилл ушёл ночью, не разбудив меня, не попрощавшись, не оставив никакой записки, кроме той, что лежала под деньгами.
Зачем ему было что-то говорить? Он мог бы разбудить меня и выпроводить, но решил дать поспать, и я не знаю, следует ли мне быть за это благодарной или ещё более униженной.
Я не знаю правил этикета — ни для случайной ночи, ни для ночи, которая была куплена и оплачена, а может, это было что-то третье, не поддающееся определению.
Или, может быть, он вообще не думал обо мне, я значила для него не больше, чем большой плоский телевизор на стене или позолоченная рама зеркала в ванной, которую я вижу через приоткрытую дверь, — просто вещь, за которую заплачено, вещь, которой воспользовались и о которой забыли.
Я сажусь в постели, прижимая к голому телу невероятно мягкое, тяжёлое одеяло с ненужной, запоздалой скромностью, потому что я понимаю — я здесь не к месту.
То самое ощущение чужеродности, которое преследовало меня с той минуты, как я переступила порог вестибюля, возвращается с удвоенной силой: даже стены, кажется, тихо шепчут — уходи, уходи, ты здесь лишняя.
Это чувство исчезло, когда ко мне подошёл Уилл, и не возвращалось всё то время, пока он был рядом, пока его присутствие заполняло пространство, но теперь он ушёл, и пустота обрушилась на меня с новой силой.
Что это значит — что я чувствовала себя на месте только с ним, с незнакомцем, который купил меня на ночь? Об этом лучше не думать, особенно учитывая, что я больше никогда его не увижу, и это, наверное, к лучшему, потому как ужасно было бы столкнуться с ним снова где-нибудь в супермаркете или спортзале, если бы такое невероятное стечение обстоятельств вообще было возможным.
Мягкий, мелодичный звук дверного звонка раздаётся в тишине, заставляя меня вздрогнуть.
Разве у гостиничного люкса бывает звонок? Странно.
Кто это может быть?
Первая мысль — Уилл, и моё сердце совершает нелепый, глупый прыжок в грудной клетке при мысли, что он, возможно, вышел по какой-то причине и теперь вернулся… но нет, нет ни одной рациональной причины, по которой он это сделал бы, нет причины, по которой я когда-либо снова увижу его красивое, выразительное лицо или услышу его низкий, рычащий
Кроме того, у него была ключ-карта, ему не нужно было звонить.
На изножье кровати, аккуратно сложенный, лежит пушистый белоснежный халат.
Я накидываю его на себя, стараясь не восхищаться тем, как невероятно мягкая ткань обволакивает кожу, и не вдыхать его тонкий лимонный аромат.
Затем я босиком, ощущая под ступнями густой ворс ковра, иду к двери и открываю её.
На пороге стоит пожилой мужчина в безупречно отутюженной белой рубашке и чёрном жилете, его поза безукоризненно пряма, а выражение лица бесстрастно.
— Мэм, — произносит он с торжественностью, достойной вручения государственной награды.
— Эм. Да. Привет.
Он жестом, полным достоинства, указывает на стоящую позади него тележку, накрытую белоснежной скатертью и уставленную серебряными куполами, под которыми, без сомнения, скрывается еда.
Рядом стоят кофейный пресс из блестящего металла и целая армия маленьких стеклянных баночек с джемами, желе и мёдом.
— Ваш завтрак, — объявляет он.
— Я не заказывала завтрак, — говорю я, и мои слова звучат глупо даже в моих собственных ушах.
Короткая, едва заметная пауза повисает между нами.
— Полагаю, джентльмен мог позаботиться о заказе, — произносит он, и слово «джентльмен» в его устах звучит одновременно и почтительно, и осуждающе.
Джентльмен. Мои щёки вспыхивают жарким стыдом.
Он знает, что здесь происходило ночью? Конечно, знает, что в этом номере был мужчина и что мы занимались сексом, это часть его работы — знать такие вещи, но от этого стыд не становится меньше, он ощущается как настоящий огонь, ползущий по моей коже под халатом.
Многие люди занимаются сексом в отелях, в этом нет ничего постыдного, но столкнуться с этим знанием лицом к лицу с посторонним человеком при ярком, беспощадном дневном свете — это другое.
По крайней мере, он не знает, что меня оплатили.
Или знает? Может, в системе бронирования есть специальный чекбокс: «Девушка останется на ночь, пожалуйста, не беспокойте до утра».
Я отступаю в сторону, чувствуя, как горло сжимается от неловкости, и жестом приглашаю его войти.
К счастью, он полностью поглощён своей задачей: с торжественной серьёзностью он раскладывает круглые подставки под скатертью, пододвигает один из стульев к обеденному столу, снимает крышки — под одной обнаруживается идеальный омлет, от которого поднимается лёгкий пар, под другой — стопка золотистых французских тостов, посыпанных сахарной пудрой, в корзинке лежат толстые, слоёные круассаны, от которых исходит аромат свежего масла.
Только когда он заканчивает и поворачивается, его лицо остаётся таким же бесстрастным и непроницаемым, я замечаю обеденный столик в углу комнаты, с которого он взял стул.