Продана
Шрифт:
Уверен, смущение опаляет её кожу, и мне жаль, что вечерние сумерки скрывают всю палитру её эмоций. Непреодолимое желание завладеть ею, увидеть её обнажённой, прочесть каждую реакцию на коже, становится почти осязаемым.
— Ты слишком... высокого мнения о себе... — выпаливает она, облизывая пересохшие губы.
Меня захлёстывает внезапная ярость. Бессильная ярость – на неё, на себя. На эту ситуацию, на этот тупик, в котором я оказался. Как я мог забыть, кто она, и кто я? Как я мог забыть о своей мести… о том, что между нами не должно быть ничего,
Но проклятое тело не подвластно разуму. Я нахожу её влажный вход и медленно обвожу пальцем, чувствуя, как её г обильно стекают по внутренней стороне бёдер. Делаю несколько рваных, даже яростных движений по её клитору, и она содрогается всем телом. Её дыхание становится прерывистым, грудь вздымается в судорожных вздохах, она хватается за мою шею и впивается ногтями в мою кожу…
А я… я не могу отделаться от мысли, что наслаждаюсь её оргазмом, жадно впитываю каждый её стон, каждый вздох. Словно одержимый, не могу отвести от неё взгляда. Что я делаю? Что я, твою мать, делаю? Но я не в силах оторваться от этого зрелища, я хочу поглотить каждый её стон и сделать частью себя.
Я отпускаю её слишком резко. Она стоит, как прикованная, опираясь спиной о живую изгородь, чтобы не упасть. Чёрная униформа задралась, открывая вид на её ноги. Дышит она всё ещё неровно, а меня жжёт в паху.
Я на грани, готов кончить прямо здесь и сейчас. Но я не могу. Не должен. Трахнуть её – это потерять себя, сломать себя, поддаться искушению, которое зашло слишком далеко. Страх пронзает меня, страх, что станет слишком поздно. Отбрасываю все мысли. Нужно прогнать её. Пусть катится ко всем чертям!
— Беги… уходи… если ты не убежишь сейчас… я поймаю тебя и трахну там, где найду… И мне плевать, что на нас все будут смотреть…
Её глаза расширяются ещё больше, ноги сжимаются. Кажется, она сама не знает, чего хочет.
Чёрт, проваливай, проваливай, пока я не сожрал тебя!
Она делает глубокий вдох и одёргивает униформу, приводя её в порядок. Проводит руками по округлым бёдрам, и тут же её взгляд приковывается ко мне.
Усмехаюсь. Рука показывает ей, покручивая острый нож в пальцах, демонстрируя, что я достал его у неё из-под трусиков.
— Это ищешь? — не могу сдержать улыбки. — Он тебе не понадобится… А теперь беги… Беги, блядь, пока я не передумал…
Она стоит ещё несколько секунд, явно испытывая мою выдержку, моё самообладание. И вот, словно очнувшись, разворачивается ко мне спиной и убегает, оставляя меня на растерзание моим демонам.
Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь, охватившую всё тело. Грёбанная одержимость. Она въелась под кожу, проникла в кровь, отравила разум. Безумная мысль – отдать её Джордано, пусть сидит там, в заточении, вместе с своей сестрой, но… нет. Этот вариант вызывает лишь болезненное раздражение. Она будет со мной. Этот внутренний голос звучит как приговор, как проклятие, от которого невозможно избавиться.
Всё… что остаётся мне сделать, это удовлетворить свою похоть. Джулия – прошлое, а Милана… недосягаема.
Дрожащими руками расстёгиваю ремень, спускаю брюки вместе с боксёрами, ощущая прохладу ночного воздуха на разгорячённой
Делаю несколько резких, отчаянных движений, пытаясь причинить себе боль, физическую, чтобы заглушить душевную. Но этого недостаточно. Этого недостаточно, чтобы выкинуть Милану из головы, чтобы уничтожить это желание обладать ею, каждой клеткой её тела, каждым вздохом.
Мои руки с неистовством двигаются вверх и вниз, лаская и мучая, доводя до предела. Член горит, ярость захлёстывает меня, становится нестерпимой. Я чувствую, как разрядка неумолимо приближается, как напряжение достигает пика. Кончаю.
Чувствую, как дыхание сбивается, становится прерывистым, судорожным. Но понимаю, что этого недостаточно. Этого недостаточно для того, чтобы почувствовать удовлетворение, ощутить хоть малейшую толику облегчения.
— Чертовка… ненавижу! — хриплю я сам себе, но мой голос тонет в тишине сада. Никто не слышит моё смятение, мою отчаянную борьбу самим с собой.
Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, чувствуя приторный запах роз, пропитавший всё вокруг. Он словно концентрируется на языке, вызывая во мне бурю противоречивых чувств – желание, ненависть, отчаяние.
Привожу себя в порядок, скрывая следы постыдного самоудовлетворения. Замечаю розу, которую я выпустил из рук во время поцелуя с Миланой.
Поднимаю её, покручивая в пальцах, рассматривая её безупречные лепестки.
— Что мне делать? — шепчу я сам себе, в полном смятении, не понимая, что делать с этой розой, что делать с Миланой, что делать с самим собой.
Глава 27. Кассиан
Всё ещё сжимаю в руках эту проклятую розу, словно в её лепестках зашифрован ответ на все мои вопросы. Бегу ли я от себя? Возможно. Сломан ли я? Чёрт возьми, да. И Милана, словно ходячий огонь, может доломать меня окончательно, превратить в пепел, или же… исцелить? Как я позволил ей обрести такую власть над моим прогнившим сердцем?
В голову приходит мысль, почти безумная, почти мазохистская, – оставить ей эту розу. Пусть станет первым камнем в фундаменте моей одержимости. Если месть станет болезненной зависимостью, я завалю её комнату до потолка розами, превращу её жизнь в проклятый цветник. Каждый раз, когда буду кончать, думая о ней, я буду приносить ей новую розу, словно жертву, словно покаяние. А эта, первая, текущая – живое напоминание о моей слабости, о том, как я потерял контроль над собой, над своими мыслями. Может… только так мне удастся хоть немного утолить эту грызущую изнутри боль?
С решимостью, граничащей с безумием, шагаю к вилле. Втайне надеюсь, что у Миланы хватило ума сбежать, затеряться, чтобы я не успел её догнать.
Думаю о своей угрозе.
Готов ли я действительно преследовать её, схватить и трахнуть там, где найду? Или это лишь жалкая попытка её напугать, заставить бежать?
Нет, чёрт возьми, это правда.
Ещё немного, ещё один поцелуй, и я сорвусь, я сделаю её своей, заклеймлю её своим безумием. И потом буду проклинать её и себя за то, что сдался, за то, что позволил ей одурманить меня.