Пробежка ввысь
Шрифт:
Мартин и Чарли приготовились слушать.
– Здравствуйте! Как хорошо, что вы не ушли. – Сделав паузу, чтобы перевести дыхания, сказала Фрау Зильберштейн. – Когда началась бомбёжка вы, где были?
– Дома, я не успел…
– А я сломя голову побежала, надеясь спастись от налёта. В бомбоубежище пускают только по спецпропускам, деньги уже ничего не решают. Офицер, который обязан меня защищать даёт мне от ворот, попорот. Куда спасаться? Я возмущена, плюю офицеру на сапоги, и с невозмутимым лицом иду в парк дочитывать Гёте. Слышу страшный свист.
– Какая бочка?
– Пустая бочка? Американские самолёты сбросили на город пустые бочки. Это они так воют, когда летят. Зачем они это сделали? А вы не догадываетесь? Хотят посеять панику, страхом выгнать горожан из города. Наверное, их интересуют ценности: картины, скульптуры, золото, не в виде исторической свалки, а каждая духовная ценность в отдельности.
– Армия не допустит…
– Где вы видели армию? Осталась рота разжиревших бретёров.
Понимая, что разговор с фрау Зильберштейн уже не добавит оптимизма, Мартин решил откланяться.
– Подождите, мы так редко видимся. У меня есть хороший, турецкий чай, пойдёмте, я вас приглашаю.
– У меня много работы. Если только ненадолго.
Квартира фрау Зильберштейн, словно картинная галерея, на стенах работы известных художников радуют глаз. Мартин хорошо разбирался в живописи, поэтому и решил пожертвовать сном; ещё раз взглянуть, ради любви к этому проклятому миру.
Пока хозяйка суетилась в кухне, Мартин приблизился к любимой картине художника Вица.
– Чай готов, пожалуйста, к столу, - выходя из кухни, сказала фрау Зильберштейн.
– Сколько раз я любовался этой картиной. И всегда поражаюсь, как она великолепно действует на меня, даже трудно объяснить, просто смотришь и восхищаешься, забывая про всё на свете. Вы счастливый человек, фрау Зильберштейн. Каждый день пропускаете через сердце эту красоту.
– Мартин, если бы вы заглянули ко мне недели две назад, то сильно удивились. Потому что эта красота отсутствовала. Стены настолько опустели, что их можно было назвать голыми. Понятно, что с годами ума становится меньше, но я не настолько ещё глупа, чтобы оставлять свои сокровища варварам. То, что вы видите – это копии.
– Копии?!
– Да. Оригиналы давно уже упакованы, вывезены и спрятаны. Но когда я приходила в пустую квартиру, мне становилось плохо. Болела голова, я нервничала, не знала, куда себя деть. С годами я к ним так привыкла, так сказать, прикипела. Я обратилась к уличному художнику Ганцу, и он заново нарисовал моё окружение. Только тогда я успокоилась. Пейте чай, не стесняйтесь…
***
Игорь выключил плеер и, стараясь не перебивать лектора, направился к выходу. Дверь оказалась заперта. Игорь постучал, затем ещё раз дёрнул ручку.
– Игорь, я прошу вас, останьтесь, я хочу рассказать, как расстреляли моего отца.
– Послушайте, мне нет дела ни до вас, ни до вашего отца. Меня ждут дома,
– Понимаю, но мне нужна ваша помощь. Русские всегда есть милосердные люди. Несколько дней назад я получил письмо, почерк точь-в-точь моего отца, он просит, чтобы я выкопал его гроб. Одному мне не справится, я готов вам заплатить. Поможете?
– Мартин, по-моему, вы ненормальный. Потом зачем ворошить прошлое? Извините, я ухожу…
Игорь отпустил зажимы окна, и оно юркнуло вниз, захватив с собой кусок голубого неба. В проёме квадрата мелькнул вечерний пейзаж худеньких берёз. Повеяло прохладой.
– Игорь, у поезда смертельная скорость, вы сильно рискуете. То, что я предлагаю вам, нет ни малейшего риска. Поможете?
– Даже не знаю…
***
Фрау Зильберштейн в безукоризненном белом халате медсестры обходила палаты фронтового госпиталя и производила перевязку. Обезображенные шквальным огнём манекены заполнили последние свободные койко-места. Безнадёжные инвалиды лежали отдельно, как и положено – в реанимации. Сквозь марлевые повязки проступали кровяные кляксы; отовсюду разносился запах горелого пластика. Коридорный радиоприёмник вместо музыки играл неприятный, пронзительный стон. К приезду фотокорреспондента газеты «Штурм» всё было готово.
Мартин с озабоченным лицом вошёл в госпиталь в сопровождении молодого, долговязого юноши, у которого обузой болтался громоздкий фотоаппарат. Навстречу вышла фрау Зильберштейн.
– Начните с реанимации, - грустно сказала она, - там лежат награждённые Железным Крестом.
– Мне без разницы с чего начинать, - грубовато ответил фотокорреспондент.
– Что с вами? – обращаясь к Мартину, спросила фрау Зильберштейн. – У вас такой озабоченный вид.
– Чарли исчез…
– Как исчез?
– Так…
– Ну не иголка ведь, найдётся.
– Я бы так не волновался, но у меня пропал альбом с новыми марками. Они очень ценные…
– Вы думаете это он?
– Да. Последнее время он хитренько улыбался.
– Ни на кого нельзя положиться, - добавил фотокорреспондент, - кругом одни жулики.
***
Пройдя паспортный контроль, Игорь и Мартин оказались в ночном, тихом городе Г., который со всеми проблемами давно отошёл к сладкому сну. На узких улочках не было ни души, только двое – русский и немец, конвоируемые длинными тенями в строго определённом направлении шли навстречу городскому кладбищу.
Казалось на этом кладбище, отсутствовала смерть. Покрытая равномерным светом луны траурная местность удивила Игоря: выверенными линиями дорожек со стриженым газоном, идентичностью надгробных плит, плюс наличие вечной тишины. Хотелось закончить свой путь именно здесь, а ни там: рядом с раскоряченными ржавыми оградами и покосившимися крестами, с заросшими могилами и вечным карканьем воронья.
– Игорь, помогите, - тихо сказал Мартин.
Игорь очнулся и посмотрел на Мартина. Тот стоял рядом, держа в руке две саперные лопаты.