Призрак
Шрифт:
Откуда он узнал?
Честно говоря, я не уверена, что хочу знать ответ на этот вопрос. Пока нет. Я все еще медленно пытаюсь осознать тот факт, что мой приступ панического безумия прошлой ночью, когда я приняла те таблетки, не убил меня. У меня во рту такой привкус, словно внутри что-то умерло, а в горле адски горит из-за того, что меня заставили избавиться от наркотиков.
Не желая пока думать о серьезности своих действий, я качаю головой, освобождаясь от этой правды. Вместо этого я открываю все еще упакованную зубную щетку, чтобы начать свою утреннюю рутину, притворяясь, что не отсиживаюсь в подвале богатого парня, который
Это причина, по которой я не напугана до смерти прямо сейчас, потому что мой разум прошел через ад и вернулся обратно за последние сорок восемь часов? Или это потому, что Сол - горячий демон в маске, в некотором роде привлекательный?
Нет, он был моей собственной музой в течение нескольких месяцев. Я не могу его бояться. Он заботится обо мне.
Что еще более жутко!
Ладно... Так что, возможно, фактор горячего Сола имеет к этому какое-то отношение.
Я соглашаюсь со своим внутренним монологом до тех пор, пока не потеряюсь в своей рутине и не отключусь от нее. Музыка за дверью ванной сменила темп на что-то похожее на «Лунную ночь» Клода Дебюсси, но с живым джазовым ритмом. Заинтригованная, я быстро выполняю последние действия и принимаю утреннее лекарство, чтобы пойти послушать.
Закончив, я беру пакет с беньетами с прикроватного столика и делаю то, что делала всегда. Следую за музыкой.
Она ведет меня через дверь спальни в коридор, где каждая нота танцует и отражается от каменных стен. Отсутствие окон везде, куда я иду, серьезно заставляет меня задуматься, где мы находимся. Прошлой ночью я помню, как меня несли вниз, а не увозили из города. Но, несмотря на то, что Новый Орлеан, как известно, находится ниже уровня моря, я здесь, в том, что кажется подземным домом-замком с электричеством и водопроводом. Я прохожу мимо современной кухни, полностью оборудованного персонального тренажерного зала и еще более потрясающих фотографий со всего мира.
Если Сол сделал их сам, его талант не ограничивается музыкой. Каждая фотография затягивает меня и заставляет почувствовать, что я действительно там.
Я замедляю шаг у другой фотографии, рядом с открытой дверью. Это потрясающая черно-белая фотография могил на территории кладбища Сент-Луис № 1, куда туристы слетаются толпами, как пчелы на мед. Но эта отличается от всех, что я когда-либо видела, изображая грандиозный рельефный участок с фамилией Бордо, выгравированной на камне...
— Входи, маленькая муза.
Голос Сола эхом доносится из комнаты, за дверью которой я стою. Понятия не имею, как он узнал, что я здесь. Я думала, что вела себя довольно тихо на плюшевых коврах, но, похоже, призрак действительно все видит и слышит.
Я заворачиваю за угол и попадаю в гостиную, оформленную в том же стиле, что и весь остальной дом. Здесь есть фотографии, мягкие ковры, каменные стены, но на этот раз здесь также есть уютный черный кожаный диван и пуфик с двумя подходящими друг другу креслами. Кресла расположены полукругом и обращены к дальнему углу зала, где во всем своем великолепии стоит изящное черное пианино. Телевизор с большим экраном висит над зажженным газовым камином в правой части комнаты, но, в отличие от любого другого
Пианино стоит под углом к двери, так что Сол слегка повернут ко мне спиной. Его длинные, сильные пальцы умело перебирают клавиши, и я не могу не смотреть, как под тонкой белой футболкой напрягаются разрисованные мышцы верхней части спины. Загипнотизированная, я поставила беньеты на маленький столик рядом с дверью, не в силах сделать ни шагу дальше в комнату из страха разрушить чары.
Но он знает, что я здесь, и подтверждает этот факт, плавно заменяя текущую песню на ту, которую он пел мне прошлой ночью. Моя грудь болит от желания узнать слова французской версии, но они просто не вертятся у меня на кончике языка.
Я слушаю еще несколько минут, закрыв глаза и напевая в такт музыке. Когда я открываю глаза на последней ноте, я поднимаю взгляд и вижу глаза цвета полуночи Сола, устремленные на меня. Он медленно опускает руки с черных клавиш цвета слоновой кости.
Мы смотрим друг другу в глаза, пока мое учащенное сердцебиение не начинает стучать в груди. Я подавляю внезапную потребность броситься к нему. Ошеломляющее ощущение настолько чуждо, что мне трудно бороться с ним.
Мне никогда особо не везло с парнями. Очевидно, что о том, чтобы отвезти кого-то к себе с Бурбон-стрит в арендуемый отцом дом, не могло быть и речи. Но даже после того, как я переехала в общежитие, никто никогда не поддерживал мой интерес. Если бы я выразила желание узнать кого-то поближе, парень неизбежно сбежал бы в горы, даже не спросив мой номер. Не говоря уже о том факте, что Джейми - худший ведомый из всех когда-либо существовавших. Каждый раз, когда я думала, что у меня есть реальный шанс на кого-то, он брал на себя роль старшего брата и отпугивал их.
Так что у меня нет опыта, чтобы пролить свет на то, что делать прямо сейчас.
Ни один мужчина — ни один — никогда не смотрел на меня так, как сейчас Сол. Это разжигает во мне потребность, которую я никогда не испытывала, даже в свои самые безумные маниакальные ночи. Это волнует и пугает одновременно.
— Я же говорил тебе, что ты это знаешь. — Голос Сола отрывает меня от моих мыслей.
— Что знаю? — спросила я.
— Песню. — Сол кивает в сторону пианино. — Ты напевала слова себе под нос. Я же говорил тебе, что ты их знала. Кажется, ты знаешь каждую песню, которую я играю. Даже те, которые я написал сам.
— О. — Я качаю головой, смутно припоминая, как спрашивала слова во время приступа паники. — Я не знаю французского текста. Но у меня всегда был дар предугадывать музыку. Мой отец любил шутить, что Маленькая Летти никогда не пропускает мимо ушей песню, не ознакомившись с ней предварительно.
Улыбка Сола слегка разгоняется.
— Моя мать была такой же.
— Твоя мать? — спрашиваю я, пытаясь вспомнить, что я слышала из новоорлеанских слухов. При всей любви Хайме к сплетням в консерватории Бордо, он терпеть не может говорить о самих Бордо.
— Она умерла.
Мое сердце сжимается от тяжести этих двух слов, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не подойти к нему.
— Прости. Моего отца тоже нет. Моя мама сбежала, когда я была ребенком.
Боже, заткнись. Ему все равно.
— Мне тоже жаль, — говорит он. Его искренность пробирает до глубины души, и понять ее могут только люди, пережившие такое же горе. — Твой отец был великим музыкантом. В Новом Орлеане его любили.
— Ты знал моего отца? — мой голос срывается на последнем слове.