Приговор
Шрифт:
Он снова вскипятил воду, быстро приготовил лапшу, открыл новую банку мясных консервов и набил полный рот. Создавалось ощущение, то, как только еда попадает в желудок, есть начинает хотеться ещё больше. И это понятно — ведь на обед он съел только солёную кету и суп, а потом всё время работал. Да, если бы не «передача», полученная от Танигути, он бы просто умер от голода.
— Вкусно? — с некоторым удивлением спросил Фудзии.
— Да, вкусно. Чертовски проголодался.
— Вы, доктор, ещё слишком молоды. А в моём возрасте уже следует ограничивать
— Но разве вам так уж много лет?
— Я в два раза вас старше.
— Неужели? Никогда бы не сказал. А что, у вас ко мне какое-то дело? — Заметив, что вода в поставленном на плитку чайнике закипела Тикаки заварил чай. Пренебрегая приличиями, вытащил плитку шоколада, развернул её и стал есть, нарочно отламывая куски побольше и с хлюпаньем втягивая чай.
— Да, есть кое-что. — Выпростав из-под стула длинную ногу, Фудзии принял чинную позу. Видя, что он явно настраивается на официальный лад, Тикаки усмехнулся про себя, и Фудзии сразу же перестал казаться ему таким грозным.
— У меня к вам несколько дел, если быть точным — то три.
— Слушаю вас. — Тикаки сел поудобнее и напустил на себя серьёзный вид.
— Во-первых — Такэо Кусумото, во-вторых — Сюкити Андо, и в-третьих — Симпэй Коно.
— И все трое, конечно, из нулевой зоны? — сказал Тикаки, вспомнив, что Фудзии и днём приходил к нему поговорить о заключённых той же зоны — о Сунаде, Оте и Кусумото.
— Да-а… Доктор, вы знаете Симпэя Коно?
— Только по имени, я никогда его не видел. Кажется, это из-за него вечером был весь этот переполох с пикетчиками?
— Да, из-за него. Но мне хотелось бы начать с Кусумото. Как он вам показался?
— Вы хотите знать, какое он произвёл на меня впечатление, когда я разговаривал с ним у него в камере? Точно такое же, как во время первоначального осмотра, ничего нового.
— Он вам ничего не говорил о той молодой женщине? О той, с которой он переписывается?
— Нет, о ней он ничего не говорил.
— Вот как. Боюсь, это было для него настоящим ударом. Он её очень ждал, она не то его любовница, не то он просто в неё влюблён.
— Так или иначе, мне он ничего не сказал. — И Тикаки помахал рукой, словно отметая все дальнейшие вопросы по этому поводу.
— Ясно. Но у него ведь нервы совсем никуда, да? Кажется, он страдает головокружениями психического происхождения?
— Кто это вам сказал?
— Вы. Вы мне это и сказали.
— Ничего подобного я не говорил. Да, у него бывают приступы головокружения, но это вовсе не значит, что у него психическое расстройство.
— Вот как? Наверное, я неправильно понял. Дело в том, что, по словам постового надзирателя, он как-то чудно себя ведёт. То вдруг начинает громко вопить, днём нёс что-то несусветное, вроде бредил, да и когда вы его осматривали в камере, с ним творилось что-то странное.
— У него был просто приступ головокружения. Но откуда такая осведомлённость?
При взгляде на честное лицо надзирателя Таянаги и мысли не возникало, что он способен подслушивать. Обычно он выжидал на своём посту, как паук в центре паутины, и, когда падала сигнальная планка, опять же, как паук к жертве, бросался к нужной двери. В определённые часы он совершал обход, но и тогда всего лишь на миг приоткрывал створку глазка и заглядывал в камеру.
— А, ну конечно, — догадался наконец Тикаки. — Наверное, Кусумото сам сообщил вам об этом?
— Нет, нет, что вы. Это всего лишь предположение. Ну так как же? У него был припадок?
— А в чём, собственно, дело? — Только тут Тикаки понял, что его хотят загнать в ловушку.
— Ведь вы, доктор, провели в его камере худо-бедно около часа. Я и подумал, что у него припадок или ещё что и вы его приводите в чувство, только и всего. Ну так как же? Вам удалось войти с ним в контакт?
— В каком смысле?
— В буквальном. Добились вы, чтобы Кусумото вам доверял и выкладывал всё как на духу? Ведь вы учились в одном университете, только он старше…
— Ну, это ещё ничего не значит, — прервал Тикаки своего собеседника.
— И всё-таки, наверное, вы испытываете по отношению к нему что-то вроде симпатии… В противном случае вы при своей крайней занятости вряд ли стали бы встречаться с ним дважды, да ещё подолгу разговаривать.
— Но ведь во второй раз я встречался с ним по вашей просьбе. Разве не так?
— Да? А ведь и вправду. Но вы же могли отказаться!
Весь этот разговор начинал действовать Тикаки на нервы, но он не мог не признать, что Фудзии был недалёк от истины. Он снова оказался не на высоте.
— Не стану отрицать, — признался он, — я испытываю особый интерес к этому человеку. Может быть, даже больше, чем просто интерес. Наверное, причина в том, что во многом мы с ним похожи. — И он поспешно добавил, не желая быть превратно понятым: — Это чисто метафизическая проблема, знаете ли. У нас очень близкий взгляд на мир: нам обоим кажется, что он зиждется на пустоте.
«Сказать ему о „той стороне", что ли?» — подумал было Тикаки, но не решился, побоявшись, что не сумеет как следует всё объяснить.
Фудзии и так только молча хлопал глазами, как видно, не в силах переварить услышанное.
— А вы, доктор, придерживаетесь какой-нибудь веры? — сказал он наконец, словно сумев уловить нить разговора.
— Нет. Я не придерживаюсь никакого вероисповедования. Я вообще терпеть не могу слова «вера».
— Да я и сам его не люблю, мне кажется, его вообще придумали иностранцы. — И Фудзии неторопливо покачал головой. — Просто, когда вы заговорили о пустоте, я подумал, может это имеет отношение к дзэнскому «небытию-му». Я ведь и сам иногда занимаюсь медитацией. Хотя это, конечно, так, несерьёзно.