Приговор
Шрифт:
— Бывает, что и через шесть минут уже нельзя помочь. Но почему вы не перевели её в общую камеру? Я ведь говорил начальнице зоны, что её опасно оставлять одну. — Сказав это, Тикаки невольно поморщился от отвращения к самому себе — получалось, что он пытается свалить вину на других.
— Дело в том, что Симура с вечера не переставая плакала, и зонная приказала оставить её в одиночке, чтобы не мешала спать другим, — сказала начальница смены, сделав ударение на слове «зонная».
— Это естественно, — кивнул Тикаки, всем видом выражая сочувствие.
— Зато, — Начальница передёрнула
— Ничего не поделаешь, — И желая как-то утешить их, Тикаки добавил: — Она ведь с самого начала хотела умереть. Когда она убила своих детей, а потом бросилась в реку, она и думать не думала, что останется в живых и её станут обвинять в убийстве. И сейчас ей просто удалось осуществить наконец своё желание. Когда человек решает умереть, он может умереть где угодно. Да, отмучилась несчастная!
— Бедняга. — Начальница прикрыла рукой глаза. Похоже, что она и в самом деле плакала. — Она была хорошей подсудимой. Тихая такая, работящая, в камере всегда образцовый порядок. Никакой грубости, никакого хамства, что в здешних условиях редкость. Да, просто язык не поворачивается называть такую женщину преступницей, хотя, конечно, против закона не пойдёшь…
— А её семья? Она ведь ещё молодая, наверняка у неё есть родители где-нибудь в провинции?
— Никого у неё нет. Она из Акиты, а выросла в приюте… Сирота.
— Но у неё ведь был муж, хотя и незаконный?
— Ах, доктор, это совершенно бессердечный человек. Он даже не нанял ей адвоката, очень уж разозлился, ведь в результате всего случившегося законная жена узнала о том, что у него есть содержанка. А между тем у него литейный завод в Кавагути и он весьма состоятельный человек. Он и на суд не соизволил явиться, и на свидания к ней не приходил.
— Да, она и мне рассказывала, что как-то пришла к нему зимой с дочкой, ещё холодно было очень, а он к ней даже не вышел. Собственно, это и послужило поводом. А потом он заставил её подписать документ о разводе.
— Да никакой это не документ о разводе! Он ведь не был её законным мужем. Очевидно, он дал ей подписать какие-то бумаги, ну, что она не станет предъявлять никаких претензий ни к нему самому, ни к его законной жене, ни к их детям.
— Ужасный человек! Всё равно как если бы он её убил. У неё просто не было другого выхода.
— Может, и не гоже так говорить, но, по-моему, умереть для неё было счастьем.
— Наверное, вы правы… — Тут Тикаки заметил, что молодая надзирательница сверлит глазами начальницу, явно желая что-то сказать. Она закусила тонкую верхнюю губу, совсем как это делают дети, когда чем-то недовольны. Неухоженное, землистого цвета лицо блестело от пота, на лоб и на уши свисали жидкие пряди, выбившиеся из причёски, когда она делала искусственное дыхание. Не выдержав её пристального взгляда, начальница наконец подняла
— Ну что ещё, почему ты на меня так смотришь?
— Знаете, — скороговоркой выпалила надзирательница, — я не люблю, когда искажают факты.
— Ну и ну! О чём ты? — Начальница сняла руки с калорифера и с озадаченным видом потёрла свои толстые ляжки.
— Я имею в виду причину смерти Нацуё Симура.
— Ты что, не считаешь это самоубийством?
— Считаю, конечно, но… — Надзирательница снова закусила верхнюю губу и повернулась лицом к начальнице. — Она не должна была кончать с собой, и ответственность за то, что произошло, несёт тот, кто позволил ей это сделать.
— Что ты несёшь? Опять за своё? — Начальница переглянулась с Тикаки. — Вы, доктор, не удивляйтесь, она у нас с причудами, любит огорошить каким-нибудь неожиданным заявлением.
Тикаки дважды утвердительно кивнул, словно говоря: «Да, я знаю» Ему живо вспомнился их давешний спор. Тогда надзирательница обвинила Нацуё в трусости: дескать, сначала, испугавшись ответственности за убийство троих детей, она выбрала смерть как самый лёгкий выход из создавшегося положения, а когда умереть ей не удалось предпочла укрыться в цитадели для привилегированных, которая зовётся — безумие.
— Симура ещё с вечера рыдала и кричала: «Не хочу жить, не хочу жить». Следовало принять особые меры безопасности. А одиночка в конце коридора самое трудное для надзора место во всей женской зоне. И я не уверена, стоило ли её изолировать только потому, что кого-то там раздражают её рыдания.
— Но мы же удвоили число обходов, она всё время была под наблюдением, разве не так? — возразила начальница.
— Да, но в результате ей всё-таки удалось покончить с собой. А значит, контроль оставлял желать лучшего. — Надзирательница беззастенчиво смерила начальницу злобным взглядом, словно затыкая ей рот. — Надо было ещё чаще проводить обходы. Получается, что недоглядели.
— Нет-нет, — вмешался Тикаки. — Это фатальная неизбежность.
— Ты что же, хочешь сказать, — сказала начальница, — что в её смерти виноваты мы, вернее, я?
— Если искать виноватых, — сказала надзирательница съёжившись, будто придавленная телесами начальницы, — то виновата прежде всего я. Ведь сегодня моё дежурство. Я не о том. Я об этой женщине. Мне досадно, что она умерла. Да. Но когда я говорю об ответственности, я имею в виду прежде всего её. Безответственно было убивать троих детей, а потом умирать самой только ради того, чтобы ни за что не отвечать. Это непростительно. Совершенно непростительно.
— Говори потише. — Начальница тяжело, сотрясаясь всем телом, поднялась и положила руку на плечо молодой женщины. — А то в камерах услышат. Ты просто устала. Это искусственное дыхание отняло у тебя слишком много сил. Скоро тебя сменят, и ты сможешь отдохнуть.
— Ничего я не устала. Мне просто обидно.
— Я понимаю. Вот потому-то…
— Послушай-ка, — сказал Тикаки, — она всего лишь слабая женщина. А слабые женщины не способны проявлять твёрдость и силу духа. Её самоубийство — фатальная неизбежность. Для неё такой конец был совершенно закономерным.