Приговор

Кага Отохико

Устав, я лёг, как-то незаметно уснул и увидел ещё один сон. Но на этот раз я отдавал себе отчёт в том, что это именно сон.

Мне снился дом на холме Тэндзин. С веранды открывается вид на кварталы Синдзюку, по саду гуляет ветер, срывает блестящие капельки с листьев и швыряет их на веранду. Капельки катятся по полу и беззвучно лопаются. На веранде мама, совсем ещё девочка, играет с котятами. Котят четверо: одни валяются, другие скачут — кто во что горазд. Всё это — ещё до моего рождения. Но в следующий миг, как это ни нелепо, на веранде появляюсь и я — крошечный ребёнок, цепляющийся за мамины колени. У мамы тёплая и нежная кожа, мне передаётся переполняющее её ощущение счастья. Вот она поворачивается ко мне и улыбается. Вдруг я вижу, что это вовсе не мама, а Мино. Мы с ней снова в той гостинице в Хаяме. Ночь. Я обнимаю её, набрасываюсь на неё сзади, овладеваю ею. Но тут обнаруживаю,

что это вовсе не Мино, а Эцуко Тамаоки, и мне приходит конец.

Наверняка именно из-за этих снов меня и мучило с самого утра дурное предчувствие. А тут ещё каждый день приходилось встречаться с разными людьми — то с начальником тюрьмы, то с патером, то с матерью, впечатления от этих встреч наложились одно на другое и в искажённом виде отразились в этих трёх снах — о казни, о буре и о женщинах. Впрочем один из них — тот, что о буре, — пожалуй, всё-таки сбылся. Ведь когда я проснулся, было совершенно ясно, а потом, когда нас вывели на спортплощадку, вдруг началась метель. Может, мои сны хотя бы отчасти вещие? Тогда почему бы не сбыться и другим — о скорой казни и об Эцуко? Кстати, как-то под утро мне приснилось землетрясение, потом весь день меня не оставляло предчувствие, что сон непременно сбудется, к вечеру оно перешло в уверенность; после предварительного отбоя я сидел, лениво рассматривал освещённый голой лампочкой жёлтый квадрат камеры и, считая про себя — раз, два, три, ждал, когда же досчитал до шести, землетрясение действительно началось. Все зашумели, закричали: «Землетрясение, землетрясение!», а я понял, что сумел его предсказать, и мною овладел безотчётный страх.

Кстати, почему всё-таки не пришла Эцуко? Я ведь так ждал её с самого утра! Судя по всему, её вытеснила эта распухшая от пустословия госпожа Касуми из «Общества утешения заключённых». Наверное, Эцуко приходила, но её опередила госпожа Касуми. Я сам виноват, когда Таянаги объявил, что ко мне пришли, я должен был сначала уточнить, кто именно пришёл, и только после этого давать согласие. Скорее всего, Эцуко отказали, объяснив, что каждый заключённый имеет право только на одно свидание в день, и она вынуждена была уйти ни с чем. Надо срочно написать ей письмо и попросить прощения… В голове закопошились смутные воспоминания о том, как нежна и прелестна была Эцуко во сне. Какое странное ощущение — во сне любить женщину, с которой ты никогда не встречался наяву. И тут внезапно, как та диковинная башня из тумана, надвинулась мысль, которую он старательно гнал от себя. Почему Эцуко решила прийти к нему на свидание именно сегодня? Кажется, доктор Тикаки об этом знал. Не зря ведь он сказал: «К тебе придёт человек, с которым ты давно переписываешься». Да, и вот ещё что — почему пришла эта Касуми из «Общества утешения»? Уж не известил ли их начальник тюрьмы? Тогда всё сходится. Если день казни определён, нет ничего странного в том, что на этой неделе его посетили подряд патер, мать и госпожа Касуми, — ему просто предоставили возможность с ними проститься. Внезапно пол резко накренился. Всё здание подалось вперёд. Пытаясь сохранить равновесие, он откинулся, но тут же стал падать назад. Опять пришло это. Пол закачался, как лодка на волнах. Потом круто пошёл вниз. Столь участившиеся приходы этого — верный признак близости казни. Ну конечно! Как же он сразу не понял? Это провоцируется снами. Коль скоро сны вещие, это — их реальное выражение.

Убрав бумагу и ручку, Такэо расстелил матрас и лёг. Как раз в этот момент выключили радио и зазвучала мелодия окончательного отбоя. «К Элизе». Одновременно потускнел свет лампочки. Она не погасла совсем, просто до завтрашней побудки электричество будет гореть вполнакала. При таком освещении можно читать только книги, набранные крупным шрифтом. Коно жалуется, что испортил себя глаза, пытаясь читать при таком тусклом свете. Такэо протянул руку к книге патера Шома «Библия в пустыне», которую читал по ночам (она набрана как раз крупным шрифтом), но рука бессильно повисла. Его руки ещё были во власти этого.

Это наконец отпустило его. В ночной тишине раздавались шаги надзирателя, отбивающие по джутовому покрытию такт в две четверти. В камеру, уравнивая её с остальным миром, проникал удивительно тёплый воздух. К счастью, ему довольно быстро был ниспослан сон. Ниспослан извне как чья-то милость. «Спокойной ночи», — пожелал себе Такэо.

4

Расшифровав десяток энцефалограмм и написав соответствующие заключения, доктор Тикаки потянулся. Начало двенадцатого.

Он устал, а чтобы довести работу до конца, требовалось значительное усилие.

«Надо сначала подзаправиться», — подумал он и, налив в кастрюльку воды, поставил её на плитку.

Тикаки был голоден. Сегодня он остался без ужина: когда рабочий день закончился и все разошлись, он пошёл было в столовую, но оказалось, что она давно закрыта. Потом его попросили осмотреть ещё троих человек вне очереди, после чего пришлось заниматься простудой начальника ночной смены службы безопасности и мокнущей экземой надзирателя из особой охраны. Бегая туда-сюда, он как-то позабыл об ужине, а когда вернулся в ординаторскую, решил, что за сегодняшнюю ночь должен во что бы то ни стало привести в порядок энцефалограммы. Танигути дразнил его трудоголиком — «Эй, смотри не надорвись», но сам Тикаки поставил себе другой диагноз, а именно — невроз навязчивых состояний. Нельзя сказать, чтобы он был особенным чистюлей, — на столе у него обычно царил беспорядок, да и в комнатушке, где стоял энцефалограф, был настоящий кавардак. Но в какой-то момент весь этот хаос начинал действовать ему на нервы, не в силах его выносить, он забрасывал все остальные дела, принимался наводить порядок и не успокаивался, пока каждая вещь не оказывалась на своём месте. Если ему приходилось бросать уборку на полпути, у него портилось настроение, даже начинала мучить бессонница. В результате он и поставил себе такой диагноз — невроз навязчивых состояний, иначе — обсессия.

Интересно, что в ординаторской каждый стол точно отражал темперамент его хозяина. На столе Таки с трёх сторон высились стопки книг, образуя что-то вроде фортификационных укреплений, пусть и не таких основательных, как в прежние времена, но всё же. На оставшемся крошечном пространстве вперемешку со шприцами и хирургическими инструментами валялись пепельница, спички, иглы неизвестного предназначения, цветная бумага, камешки.

Самый опрятный стол был у Танигути — на нём аккуратной стопкой лежали три немецкие медицинские книги, которые он читал в свободное от работы время, и словарь, более ничего. Никогда не бывало, чтобы Танигути оставил на столе распечатки кардиограмм. Перед тем как уйти с работы, он непременно возвращал их в кардиологический кабинет. Вот уж кто действительно был чистюлей и аккуратистом, при этом он обладал чувством меры и умел выполнять свою работу чётко, не делая ничего лишнего. Тикаки не отличался такой собранностью, чувство меры часто подводило его, и, когда он чем-то излишне увлекался, Танигути всегда старался остудить его пыл — «Эй, смотри не надорвись»,

На столе Томобэ высилась книжная стойка, набитая старыми — за несколько лет — номерами специального журнала для работников исправительных учреждений «Преступность и меры борьбы с ней». Благодаря этому журналу рентгенолог владел самой точной информацией и был досконально осведомлён во всех кадровых перестановках в исправительных учреждениях, точно знал, кого когда и за что наградили, какие планируются дружеские встречи.

Стол Сонэхары был завален флаконами из-под духов, разного формата альбомами, комиксами, книгами о маджонге и скачках. В общем, похоже на стол Таки, но Таки старался укрыться от посторонних взглядов, а Сонэхара, наоборот, выставлял всё напоказ. Однажды Тикаки взял со стола Сонэхары самый роскошный, в золотистой обложке альбом и раскрыл его — там были сплошь фотографии обнажённых мальчиков. Одни были явно сделаны им самим, на других были запечатлены произведения западной живописи, кадры из фильмов. Наверное, из-за этих альбомов и пошли слухи о его пристрастии к мальчикам.

Тикаки бросил в закипевшую воду комок лапши. Танигути оставил ему две упаковки рамена, поэтому у него возникла мысль пригласить на ужин надзирателя Ито, но, заглянув в служебное помещение, он никого там не обнаружил. Наверное, Ито давно уже лёг спать. Только Тикаки открыл банку мясных консервов и принялся за рамен, как в ординаторскую вошёл начальник зоны Фудзии.

— Простите за беспокойство, — смущённо пробормотал он, отступая назад, но вид у него был озабоченный, ясно, что он пришёл не просто так, а по делу.

— Ничего, ничего, входите, — сказал Тикаки. — Вы тоже сегодня в ночь?

— Так точно… — Фудзии, словно не совсем понимая, что именно «точно», двинул широкими плечами, так что вздулись мышцы, и, развернув стул, сел на него верхом. Стул сразу стал казаться игрушечным. — Приятного аппетита.

— Может, присоединитесь? У меня ещё одна порция есть, — показал Тикаки на пачку рамена.

— Нет, спасибо.

— Ну что ж… — Тикаки втянул в себя последние капли бульона и проглотил мясо со специфическим запахом консервов. Голод утолить так и не удалось. И он протянул руку ко второй пачке. — Ну, тогда я сам съем.