Права мутанта
Шрифт:
Что сделаешь? Представители английской антропологической школы (Тайлор, Фрезер) были и правда чересчур европоцентричны. Эти джентльмены привычно ставили на пьедестал себя самих, себе подобным - позволяли постоять рядом, а остальные народы считали отсталыми "примитивами" и располагали пониже. Если ты британский профессор конца девятнадцатого века - поневоле задерёшь нос, ведь вся наука пытается шагать в ногу с тобой.
Вполне логично такому профессору считать своё мнение единственно правильным. Ведь кому дано мыслить вернее, чем британскому профессору?
Чтобы утвердить свою монополию на истину,
Мыслить можно либо правильно, либо как-либо иначе. Английские профессора - скорее всего, мыслят правильно. Кто мыслит иначе, тот ошибается. Ясно, что всякие дикари ошибаются, ведь они приходят к другим выводам по тем же вопросам. Дикарю с профессором лучше не спорить. Что может противопоставить английской профессуре невежественный туземец - и подумать смешно.
Только, правду говоря, и британскому кабинетному профессору лучше так и сидеть у себя в кабинете: диалог с туземцем у него явно не заладится. Дикарь слишком уж неправильно применяет правильные законы мышления, потому в своих заблуждениях упорствует.
Короче, в дикарях такие профессора склонны видеть почти таких же профессоров, как они сами, но только - тугодумов-неудачников.
Иное дело - французская социологическая школа (Дюркгейм, Леви-Брюль). Эти учёные старались быть демократами, уважать чужое мнение и всё такое. Да и с представителями первобытных культур зачастую встречались лично. Вот они и показали, что всякий туземец мыслит не хуже, просто иначе. Нет общих для всех "законов ассоциации". Первобытные народности мыслят, исходя из законов "мистической сопричастности", руководствуются "коллективными представлениями". Всё у них не как у просвещённых европейцев, но не скажешь, что хуже, ибо оно - иное.
Вот так и мутанты не хуже, они - иные. Разве? Слова, вроде, верные, но звучат, как заклинание. Где-то в логике есть незаметный перегиб. Изучая мутантов, человеческая наука их очеловечивает, что неправильно. Может, и другое неправильно: зачем человеческой науке изучать нечеловеческую культуру, в чём её подлинный интерес - не в искушении ли позаимствовать нечто запретное, чуждое человечности?
4. Юрий Михайлович Багров, капитан войск МЧС
Постепенно моменты яви превратились в периоды. Капитан Багров даже стал думать, что его возвращение к сознанию - это и возвращение к жизни. Хотя слабость давала о себе знать. Будто вместо крови тебе закачали болотную воду, и при каждом движении она мерзко чавкает в мышцах вместо того, чтобы их сокращать.
Что капитан видел в периоды бодрствования? Немного. Неприятную пыльную палату с деревянными (берёзовыми) топчанами под маленьким щелевидным окошком. Из людей - троих немцев в безукоризненно белых халатах. За чем - за чем, а за халатами немцы следили хорошо.
Из этой тройки постоянно при Багровее находился самый младший и наименее самоуверенный белохалатник по имени Фабиан Шлик. Да что там - этот Фабиан был просто каким-то шуганным, если говорить не самым высоким штилем.
Ещё двое немцев - Каспар Вирхоф и Дитрих
Появляясь, врачи первым долгом капитана осматривали, а затем заводили какой-то длинный, монотонный, утомительный, но ненужный разговор - всегда, по сути, один и тот же.
Речь шла об ошибках при оказании первой помощи, о правильно выбранном курсе антибиотиков, о новейшей аппаратуре из "Евролэба" - технике самого последнего поколения.
Багров слушал своих спасителей с вежливым безразличием, вот и не стал им пенять на неточности в деталях. Да и кто нынче не берётся судить о технике? Сам-то Багров немного в ней разбирается, но в первый раз промолчал и готов молчать дальше. Зачем расстраивать немцев?
Багрова не назвать неблагодарным. Врачей-спасителей он не обидит. Не скажет, что последнее поколение в технике - заведомо хуже предпоследнего, а то, в свою очередь - здорово слабее предыдущего. Что поделать: научно-технический регресс запустила ещё вторая ядерная война, после которой люди зажили гораздо проще. "Так больше не делают", - с грустью говорят люди, вспоминая былые годы. И только продавцы взахлёб расписывают достоинства новейших товаров. Но этим - за враньё доплачивают.
Пожалуй, одно капитана неприятно удивляло: к нему не заглядывали свои. С чего бы это?
Ну, допустим, он не самый популярный капитан. Да, распустил подчинённых, с какими-то воспитательными задачами не способен справиться, кого-то, быть может, и обидел. Ладно, Сергеев считает его фанатом-карьеристом - последствие неуместной откровенности в состоянии расстроенных чувств. Личное отношение может быть разным. Но!
Но не оставлять же его наедине с немцами, чьи разговоры с каждым разом всё больше напоминают вербовку!
5. Веселин Панайотов, этнограф
В Столичную Елань пришли очень даже засветло. Вечер только издали намечался, а шла - вторая половина дня. Сюда есть и другой путь, подлиннее - через Лесную Елань, но проводник Хмырь его не знал, вот и повёл напрямик через Кабаний остров. Мимо волка, зато "с ветерком".
Подходя к селению, Веселин увидел уже знакомые треугольные дворы. Всё, как в Березани! Можно подумать, что и не уходили. От этой всеобщей треугольности почему-то стало тошно. Березань, Елань - какая разница?
Что ж, выясним, какая. В этом селении - по предварительным данным - и мутанты более грамотные, и ремёсла разнообразнее, и с фольклорными памятниками получше сложилось.
А вот и отличие - пара каменных башен на входе, с которых прозвучал оклик. Что кричали, не разобрать, но Хмырь задрал голову и отчитался:
– Притопали из Березани. Я Хмырь, со мной - двое учёных и двое охранников.
– А охранники зачем?
– подозрительно спросили с башни.
– Так мы пёрлись через Кабаний. Там же волки!
Объяснение башенных мутантов удовлетворило.
– Можно, - сказали они.
Пятеро путешественников, перемазанные болотной тиной, вошли в столицу. Вошли - и на какое-то время растерялись. От ворот, выходящих на Кабаний остров, расходилось веером несколько улиц.
– Не спросить ли, где наши?
– обернулся Веселин к Йозефу.