Потревоженные тени

Терпигорев Сергей Николаевич

Но иногда — это было в середине зимы — на поляну прилетали какие-то птички с красными грудочками.

— Соня, смотри-ка, сколько их, — позвал я однажды сестру, — ты смотри: вон... вон... — показывал я ей.

Василий Прокофьич, бывший тут же, — он о чем-то говорил с нянькой: они были большие друзья, — тоже стал смотреть в окно.

— A-а... в самом деле, сколько у вас снегирей-то, — сказал он.

— Их еще иной раз больше бывает у нас, — отвечали мы. — Это еще что... Это разве и есть снегири?

— Эти самые.

Поют они как... отлично.

Мы слушали его. Он начал рассказывать, как их ловят, как потом сажают в клетки и они в них поют.

— Да как поймать? Вы можете? — спросил я.

— А вот надо попробовать.

— Василий Прокофьич, да вы попробуйте, — начали мы приставать к нему.

Он пришел в переднюю, ему дали там какую-то палочку, он принес ее, остругал столовым ножиком, потом достал откуда-то два или три длинных конских волоса, сделал из них петельки, прикрепил их к палочке, попробовал пальцами — хорошо ли затягиваются они, если их потянуть, и, довольный инструментом, хитро улыбаясь и подмигивая, объявил нам, что силки готовы.

— Как? Силки?

— Силки. Это силки называется. Теперь корму надо достать, приваду сделать, — объяснял он нам, как он будет сейчас ловить птичек.

Мы смотрели на него — все это было нам любопытно. В доме у нас никогда не было птиц в клетках. Раз какую-то птицу принес нам кто-то, но отец увидал ее и велел сейчас же выпустить.

Наконец достали накрошенного хлеба, он взял его в горсть и пошел в переднюю, сказав, что пойдет ставить силки, а мы чтоб смотрели в окна.

Я как сейчас вижу, как он в шапке, обвязав шею своим голубым шерстяным шарфом, в одном сюртуке, увязая по колена в снегу, ставит на поляне эти силки и крошит и разбрасывает кругом хлеб. Мы с сестрой следили за ним в окно, и нам нисколько не жаль, что резкий ветер с поземкой насквозь продувает его и он ежится под этим ветром и никак все не может уставить свои силки как ему хочется.

— Ишь его, затейник, — говорит нянька, которая тоже вместе с нами смотрит в окно, — простудится еще, вот тогда...

Наконец он установил силки как мог, разбросал приваду, взглянул на нас, на окно, в которое мы смотрели на него, и, съежившись весь и утопая опять в снегу, побежал в дом.

— Нельзя, нельзя, не подходи. Погоди, погоди... С холоду, и прямо к детям, — говорила нянька, когда он, весь красный, с красными руками, показался в зале и хотел подойти к нам.

Василий Прокофьич остановился, потирал руки и как-то охватывал себя за бока, за грудь.

Мы издалека вели с ним переговоры: скоро ли насядут птицы, сколько их попадется, куда мы их посадим и проч.

— А клеточки разве нет? Ну, все равно, мы сейчас из сахарной бумаги ее сделаем... Или нет ли картонки какой? — спрашивал он у няньки, — Надо дырочки в ней только провернуть. А потом можно будет и клетку сделать. Это всякий столяр ее сделает, это пустяки.

Мы

слушали его, расспрашивали, просили няньку достать какую-нибудь картонку, которых такое множество стоит в коридоре на шкафах.

— Ах, затейник, детей всех перебаламутил только, — бурчит она.

— Няня, голубчик, ну пожалуйста.

Нянька идет доставать и искать ненужную картонку. Обогревшийся Василий Прокофьич подходит к нам, и мы, расспрашивая его, смотрим все вместе в окно.

— Вон он, вон... Василий Прокофьич, смотрите — какой снегирь прилетел... большой...

Снегирь прилетел не один. С ним прилетели еще какие-то две серенькие птички, похожие на него, но только без красной груди, все серенькие.

Снегири расхаживают и попрыгивают, клюют приваду, ходят возле самой палочки с петельками, но всё не попадаются.

— Василий Прокофьич, они видят... они не попадутся?

— Попадутся... Погодите...

— Да вот видите...

— Погодите. Уж попадутся.

— Вот если бы этот... с красной грудью-то.

— Поймаем. Тех и не нужно. Те не поют. Это только самцы поют.

— Такая хороша? — возвращаясь к нам с картонкой в руках и показывая ее Василию Прокофьичу, спрашивает нянька.

Он с серьезным лицом берет картонку в руки, осматривает как знающий человек, вертит и объявляет, что годится.

— Надо только дырочки в ней проткнуть.

— Зачем?

— А как же? А то ведь он, если закрыть его в ней, задохнется, — объясняет он нам.

Он пошел в переднюю доставать, палочку, чтоб проткнуть эти дырочки, а мы обернулись к окнам.

— Попался!.. Василий Прокофьич, попался снегирь! — закричали мы в один голос с сестрой, увидав, как бился и трепетал в силках большой красногрудый снегирь.

— Попался? — закричал Василий Прокофьич, не дойдя еще до дверей передней и возвращаясь к нам.

— Попался, вот смотрите.

— Попался и есть, — сказал он, как-то любуясь на бившуюся птичку.

— Василий Прокофьич, принесите же его. Он вырвется еще и улетит, — говорили мы.

— Нет, теперь уж ему не улететь.

Он поднял воротник у сюртука и поспешно пошел в переднюю. Мы смотрели в окна, ждали, когда он придет, появится на поляне и как он будет ловить птичку, бившуюся в силках.

Он опять появился на поляне в своем голубом шарфе, так же увязая по колена в снегу, шел к силкам. Птичка, увидав его, билась еще сильнее. Но вот он наконец подошел к самым силкам, нагнулся над ними и что-то копается там — нам не видно, что... Наконец он выпрямился, обернулся к нам, широко улыбается, ветер обдувает его, фалды у сюртука треплются по ветру, и он, проваливаясь в снег, спешит в дом. В кулаке у него что-то зажато.

— У, выдумщик!.. Поймал-таки, — говорит нянька.

Мы в нетерпении выбежали на середину залы и ждем его, когда он покажется в дверях передней.