Потревоженные тени
Шрифт:
Ответа не было. Я опять попросил не будить.
— Вы мне его только покажите, — сказал я.
Лакей торопливо снял со стола свечку и поднес к кровати. Я увидал его... Он лежал совершенно одетый (в каком-то сюртучке) на «сделанной» кровати, то есть поверх одеяла (из кусочков). Голова на темной ситцевой подушке. Когда свет упал ему на лицо — я сделал невольное движение испуга. Совсем мертвец. Бледный, с темными кругами под глазами, с полуоткрытым ртом. Казалось, он даже не дышал...
— Иван
— Не будите же, ну, я прошу вас, — сказал я.
И прямо, чтобы удостовериться, жив ли уж он, я взял его руку и поднял... Она была теплая, но совсем как плеть.
— Жив, — проговорил я.
— Это что он бледный-то такой? Это он завсегда, как выпьет... А потом пройдет... — заметила жена.
XII
На другой день утром мне сказали, что пришел живописец.
— Где же он?
— В передней. Сюда не идет...
В передней было много своих и чужих лакеев; при моем входе они все встали, вытянулись в ряд. Они стояли спиной к окнам, так что я не сразу увидал между ними живописца.
— Здравствуйте, пойдемте, — сказал я, когда наконец нашел его глазами.
Он неловко и как-то стыдливо взял мою руку, совсем не пожал ее и, осторожно ступая своими толстыми сапогами, чтобы не стучать, пошел со мною. Надо было проходить через зал, где лежал покойник. В зале, отойдя совсем уж на цыпочках несколько шагов от двери, он остановился, начал креститься и потом в пояс почти поклонился. Я не видал выражения его глаз: он их как-то держал все время опущенными, лицо скромно-серьезное.
Когда мы проходили гостиную и наконец вышли на террасу, он все оглядывал по стенам кругом.
— Что это вы всё смотрите? — спросил я.
— Смотрю-с, припоминаю... Все так же...
— А вы разве «после того» ни разу не были здесь?
— Нет-с. Как же было возможно?..
Я пригласил его к чайному столу, что был уже накрыт.
Он смотрел на меня с застенчивой, тихой улыбкой; потом опустил глаза и начал крутить бахромку чайной скатерти. Маленькие красные пальцы дрожали.
— Ну, бог с ним... Прошлого не воротишь... Начнем снова жизнь, — сказал я.
Он вскинул на меня глаза и с той же улыбкой сказал:
— Я ничего-с.
И замолчал. Я налил себе и ему стаканы чаю.
— Пожалуйста.
Он чуть не уронил стакан, до того у него тряслись руки.
— Вы успокойтесь, — сказал я.
— Я ничего-с... Это уж... признаться, если... вот когда если выпьешь накануне...
А я думал — это у него от волнения. Мне сделалось невыразимо грустно и жалко его. Значит, он уж совсем погиб... Как же он будет работать теперь?..
— Тогда вы как же?..
Я не договорил.
— Пишу?
— Да...
—
«Предложить ему разве?.. — подумал я. — Очень только уж рано...»
Я вошел в дом, встретил какого-то лакея и велел подать водки и закуски.
Там, должно быть, подумали, что это я и буду пить, и живо собрали и подали на огромном серебряном подносе несколько сортов водки, сыру, масла, икры. Лакей поставил поднос и ушел.
— Пожалуйста, — попотчевал я «живописца».
— А... вы-с?
— Я не пью...
Я, действительно, тогда ничего не пил. Я налил ему рюмку. Он очень ловко подхватил и выпил ее, ничего не пролив. Потом выпил другую и третью. Я все поглядывал ему на руки — трясутся они или нет?
— Великая это пагуба человеку — водка... — проговорил он.
— Зачем же вы тогда пьете ее... то есть столько?
Он улыбнулся и вздохнул.
— Только ею одной и спасался... Выпьешь и перенесешь... Без водки-с не перенес бы... Вспомнишь все... и за водку...
— Теперь все уж это прошло. Бросьте и водку...
— Прошло-с. Все прошло... это действительно...
— Поедемте в Петербург... — начал было я, но он так удивленно и точно будто с испугом посмотрел на меня.
— А что же? — спросил я.
— Не-е-т-с. Это все уж прошло... кончено...
— То есть?..
— Конечно-с: все кончено...
И он начал часто, нескладно, путаясь, смеясь некстати, говорить, что он человек теперь совсем погибший; говорил какими-то притчами, загадками.
— А какая примерно, по-вашему, разница между человеком, творением божиим, и... и... ну, хоть деревом? — вдруг спросил он.
Я смотрел на него и молчал. Он, немного повременив, продолжал:
— А вот-с какая. И человек к богу стремится и каждое дерево. Извольте посмотреть, куда они растут... деревья?.. К небу... К богу стремление имеют... я уж над этим много думал-с...
«Господи, да неужели же он еще и с ума сошел...» — подумал я.
— Так-то-с... Это все надо понять... Я, конечно-с... какое мое образование, а все-таки в свое время людей видел-с... И все это отлично понимаю-с... И теперь вот и тогда — ваше обращение: все ведь это я помню...
Он посмотрел на стол с закуской, потом на меня.
— Сделайте одолжение, — сказал я.
Он встал, подошел к столу, взял графинчик с водкой — руки уж не тряслись, — налил рюмку и выпил ее, потом так же поспешно налил другую и опять выпил. Потом поставил графинчик, отломил крошечный кусочек хлеба, обмакнул его в солонку и, пожевав его, обернулся ко мне.
— Все это ведь кажется так просто-с. И траву какую-нибудь, примерно хоть табак, в порошок можно растереть... А человека тоже разве нельзя? Э... э... как еще легко!