Потревоженные тени
Шрифт:
— Милость, дарованная государем императором...
Он был противен. Такое чувство вызывают рассуждающие о чести люди, которых все знают уж, что они за птица, и слушают их из деликатности, совестятся смотреть им в глаза, но уж никто им не верит...
Когда он уехал, мы разбились на кучки и говорили о событии, но так, чтобы «маленькие» не слыхали.
— Да что ж может быть? Чего он боится?..
— Мало ли что...
Но ничего не было. Прошел весь день, вечер, нас повели спать... Прошел и следующий день, и еще прошло их несколько — все по-старому,
X
Раз как-то я сидел один на окне и смотрел в наш пансионный сад — все уж зеленело, распустилось, — я, задумался и не слышал, как кто-то подошел сзади.
— Сергей Николаевич...
Я даже вздрогнул. Оглянулся — Филипп.
— Что ты?
— Хочу я вас просить... Нам, дворовым, по «Положению» земли не полагается... А если бы вы попросили папеньку... мне клочок... так, десятинку одну... к дороге...
— И что же?
— Я бы постоялый дворишко поставил... всякую мелочь держал бы — чай, сахар, деготь — деревенский товар... Если бы вы их попросили... за мою службу...
— То есть чтобы я написал?
— Не-е-т-с. Как кончим здесь, приедем домой, — тогда...
Я, конечно, обещал, сказал, что он и без моей просьбы сделает ему это. Но мне показалось как-то и странным и удивительным это желание его обособиться, отойти, отделиться...
— А разве ты у нас не останешься? — спросил я.
— Все равно я буду всегда к вашим услугам, если что прикажут... с шерстью если в Москву... или так что...
«А все-таки отделяется... не вдруг, а все-таки отходит... хочет сам по себе быть...» — думал я.
И я долго потом все не мог свыкнуться с этой мыслью. Грустное какое-то будилось чувство...
Наши «окончательные» экзамены затянулись что-то очень долго — был уж конец июня. За несколько дней до конца их ко мне приехал отец и пришел в пансион.
— Ну что, как у вас тут идет? — спрашивал он меня.
— Ничего, все хорошо, — отвечал я. — Завтра последний экзамен.
— Этого нечего бояться. Этот нам не опасный, — сказал Филипп.
Он был тут же и сказал это пресерьезно. Мы с отцом рассмеялись.
— Ты почём же это, Филипп, знаешь?
— Да как же мне не знать? Вот Энкелю это опасный экзамен, а нам нет... Я всех знаю...
Отец стал его о чем-то расспрашивать — уж о его собственных делах. Я вспомнил про его просьбу и сказал:
— Он просит — исполни, пожалуйста — подари ему у большой дороги одну десятину земли — он хочет постоялый двор поставить.
— Кто? Филипп? — удивился отец.
— Да-с, — отвечал Филипп. — Если милость ваша...
— Сделай одолжение... И двор тебе поставлю — снарядим все как следует...
Филипп был на верху блаженства, сиял, улыбался, говорил, что что бы ни приказали, куда бы ни послали — он вечный слуга, и проч.
Экзамены кончились. Филипп собрал все мои и свои пожитки... Я в последний раз обошел комнаты, прощаясь с ними; простился с товарищами, со всеми, кто оставался, и
Мы ехали на своих — это очень длинная, как я рассказывал, история. Отец дорогой расспрашивал нас — мы с Филиппом рассказывали. Рассказывал и он про деревню.
— Да, знаешь, — сказал он, — дядя Петр Васильевич ведь при смерти... Я был у него с «маменькой»... Бог с ним, умирающий.
— Отчего же это с ним?
— Не перенес... «Это» на него так подействовало. Все опасался, что его убьют. Из кабинета почти не выходил... Впрочем, что же это я как о покойнике говорю?..
На другой день, когда мы подъезжали к дому, матушка вышла нас встречать на крыльцо. Я выскочил из тарантаса, кинулся к ней — глаза заплаканы. Я невольно остановился.
— Скончался дяденька… Петр Васильевич... — проговорила она, целуя и обнимая меня.
— Когда? — спросил отец.
— Сейчас только получила письмо... Посланный привез. Завтра надо туда ехать...
Мы прошли в дом. В комнатах попадались старухи-няньки и так просто какие-то старухи, у нас много их жило, — поздравляли меня с приездом, говорили и слезились: «Дяденька-то, Петр Васильевич...» Очевидно было, что до нашего приезда известие о кончине дяди было здесь событием, от которого они не успели еще отделаться...
Но наш приезд отодвинул это событие и если не заставил совсем забыть — событие было еще слишком свежо и важно, — то уж во всяком случае все смешал, спутал и внес веселое настроение. И матушка и ее штаб, все еще всхлипывая, уж улыбались сквозь слезы, разглядывали меня, спрашивали, кончил ли я, говорили: «молодец» и проч. Филипп Иваныч вносил чемоданы, ему помогали домашние. Матушка увидала его и сказала:
— Филипп, слышал, Петр Васильевич-то?..
— Слышал-с... Что ж делать, сударыня... Все там будем...
— Ну, а как вы-то поживали...
— Ничего-с. Слава богу, кончили...
— Слава богу... Спасибо тебе, Филипп... Вот все это как, бог даст, кончится, надо с тобой будет поговорить...
Она намекала на то, что хочет сделать что-нибудь для него, отблагодарить чем-нибудь, и он это понял, кланялся, говорил, что он всегда и на будущее время... и проч.
Я был это первый раз в деревне после объявления «воли». Я хотел увидеть, заметить разницу, ну хоть какую-нибудь черточку против прежнего, какую-нибудь новизну, которая показала бы: «а вот этого не было прежде»... Но в доме было все по-прежнему: те же лица, те же отношения...
В саду, у самого балкона, наш садовник Ефим поливал цветы, и с ним еще какой-то человек. Ефим увидал меня, обрадовался, снял шапку, начал спрашивать о здоровье, о том, как приехали. Этот другой, который был с ним, тоже снял шапку, поклонился и опять принялся за дело...
— А это кто? — тихо спросил я Ефима.
— Это не наш-с... Это из Алексеевки...
Я почему-то с любопытством посмотрел на него. Он мне показался каким-то особенным... Это был первый «не наш»... И это было единственное новое, чего не было прежде...