Потревоженные тени
Шрифт:
— Соня, ты не видала «его»?
— Нет.
— Куда же «он» девался? Анна Карловна, вы не знаете, где живописец?
— Не знаю.
— Он, может, уехал?
— Не знаю...
Еще немного погодя в зал вошла и матушка, мы поздоровались с ней. Она у кого-то из прислуги спросила: не приказывал ли отец привозить самовар в поле, и, получив ответ, что «нет, не приказывал», она не пошла прямо, по обыкновению, в столовую, а, видимо, поджидала его к чаю, — медлила, отворяла окна, смотрела, политы ли цветы на окнах. Она тоже прошла и в гостиную, заглянула и в угольную, и все мы вышли
— Ты не знаешь, где живописец? — спросил я.
— Нет. Тут где-нибудь...
— Его нигде нет, — опять сказал я.
Она улыбнулась и ответила, что, вероятно, он или в саду, или, может, отец взял его с собой в поле. Отец, действительно, всегда брал кого-нибудь. Страстный любитель лошадей, известный заводчик, он, однако, боялся их, то есть молодых и необъезженных. Оттого и ездил всегда на смирных и старых. Кроме того, он не умел их запрягать. Так что, если бы дорогой у него распряглась почему-нибудь лошадь, он не знал бы, что и делать. Поэтому он всегда кого-нибудь брал с собой...
Мы постояли на балконе и потихоньку, не спеша, из комнаты в комнату пошли в столовую. Там все уж было готово; матушка начала заваривать чай. Немного погодя мы увидали в окно, как подъехал к крыльцу отец на своих беговых дрожках. Но он один, без живописца...
— Один... «его» нет с ним, — сказал я.
Матушка не расслыхала или не хотела мне ответить, только она ничего не сказала. Анна Карловна посмотрела на меня и покачала головой: как это, дескать, можно так приставать... Я и сам, и без нее, чувствовал, что уж очень лезу ко всем с расспросами, но что ж я стану с собой делать?..
Вскоре отец вошел в столовую, держал в руках какое-то письмо, которое он распечатывал на ходу. Здороваясь с нами и целуя нас, он говорил матушке:
— Ты знаешь, «он» ведь ушел от нас. Встал сейчас же, почти вслед за тем, как я уехал, написал в кабинете вот это письмо, запечатал его, отдал Никифору и через сад куда-то ушел.
Мы все удивленно и напряженно слушали его. Письмо отец читал про себя, время от времени как-то странно-грустно улыбаясь, пожимая плечами...
— Вот несчастный-то, — проговорил он.
— Куда же «он» ушел? — спросила матушка.
— «Он» просит, ради бога, держать это в тайне. Вы не болтайте об этом, — обратился он к нам. — «Он» пишет, что будет пробираться в Петербург. Дорогой будет заходить к попам, дьячкам, рисовать образа для церквей, и думает так добраться до Петербурга. На первое время у него есть еще несколько рублей... Оставаться, говорит, у вас не могу, потому что все равно из этого ничего не выйдет и рано или поздно меня отыщут и возьмут. Просит только, чтобы в случае, если из Петербурга будут спрашивать, почему он убежал от Петра Васильевича и что это за человек, — сказать правду, только правду... А там, в Петербурге, он уверен, что его спасут, не дадут погибнуть... «Он» пишет, на кого и надеется...
Я помню, отец назвал тогда несколько фамилий, но у меня сохранилась в памяти одна — Плетнев [52] . Отец (он был Петербургского университета) знал Плетнева и начал говорить, что это — очень хороший, добрый человек и,
52
Плетнев Петр Александрович (1792 — 1865) — русский поэт, литературный критик, профессор русской словесности, а затем ректор Петербургского университета, академик. Друг Л. С. Пушкина, после его смерти до 1846 г, издавал «Современник».
— Так что они наверно «его» спасут? — сказал я.
Мне никто не отвечал. Я опять повторил вопрос.
— Да, если он доберется до Петербурга, — сказал отец.
— Там уж наверно спасут?
— Да, — повторил отец.
— А если нет?
— Тогда плохо...
— Что ж, тогда его опять к дяде?
— Отдадут опять ему... Ну да ты уж успокойся, доберется до Петербурга... Вот только «он» глупо сделал, что ушел, не дождавшись. «Ему» бы надо было дать денег на дорогу, рублей хоть сто...
— А если бы его догнать?
— Ты разве знаешь, в какую сторону «он» пошел?.. «Он» тебе ничего не говорил?.. Ты «его» не видал? — спросил отец, и мне показалось, что он представляет себе, что я будто бы знаю, куда «он» пошел...
— Я «его» не видал, — сказал я. — Как вчера пошел спать, так я «его» больше уж и не видал.
— Ну так где же «его» сыщешь? Днем «он» наверно будет где-нибудь укрываться, идти будет ночами... Вот только беда, если «он» будет пить. Тогда наверно попадется, и тогда уж «ему» конец... Тогда уж «он» от дяденьки твоего не уйдет. Он, я думаю, в клетку тогда «его» посадит...
— Анна Карловна, идите в сад гулять с детьми, — сказала матушка.
Она всегда нас куда-нибудь отсылала, когда почему-нибудь находила, что нам не следует слышать начавшийся разговор. Так и теперь. Она послала нас потому, что, по ее мнению, нам не следовало слышать то, что говорил отец про дядю...
Анна Карловна собрала нас и увела.
Вечером в тот же день, когда, я зачем-то вошел в кабинет, где сидели отец с матушкой, я услыхал еще такой отрывок из их разговора:
— Это может ведь очень скверно для него кончиться... Из этого может разыграться целое следствие. Его из имения выведут... Имение возьмут в опеку... — говорил отец.
— Это ты про кого? — спросил я.
— Все про дяденьку твоего...
— За что?
— Чтоб людей не мучил...
— Для чего это ты рассказываешь ему? — сказала матушка. — Ребенок и так какой-то странный, а ты ему еще рассказываешь...
— Какой же он «странный»? Мальчику десять лет, разве он не понимает? Ведь ты все понимаешь? — спросил он меня.
— Все, — улыбаясь, сказал я.
— Ну вот видишь...
Но матушка удивленно пожала плечами, сказав, что воображает, как это я все понимаю, и заговорила о том, что лучше бы подумать, как это вот послезавтра везти меня в гимназию...