Последний враг
Шрифт:
Микаэл Норнский пишет, как некий человек смирял свою страсть к женщине, возводя в одиночку храм Аэллы. И это верно, тяжелый труд способен смирить всяческую страсть. Одно меня удивляет в сих заметках: зачем возводить храм любви, когда можно просто любить, любить душою и телом. Любовное влечение естественно, оно свойственно и юношам, и зрелым мужчинам, так почему бы не подчинять его себе, строя храм любви в сердце своем? И совокупление с возлюбленной не менее прекрасное действо, чем строительство храма.
Итак, возвращаясь к уже записанному, отмечу, что у людей, охваченных тяжелой работой, ослабевает как умственная, так и любовная сила… И
Я и сам через некоторое время после смерти возлюбленной жены моей искал женщину. Потом же призвал меня Всеприсущий, и незачем мне было давать обет монашества, ибо направил он силу мою в иное, столь же широкое русло.
И с радостью отпущу я Туса по реке мирской жизни, и буду счастлив, если соединится он с возлюбленной своей. Но сколь радостны бывают вести о свадьбах, столь же печально мне слышать о самоистязаниях, практикуемых в Моранне».
Никит вновь окунул стил в тушь. А когда поднял его, темная капля на остром кончике вызвала в сознании библиотекаря некий фаллический образ и вновь вернула Никита в прежнее русло размышлений.
«Единство источника Силы подтверждает также и то, что ночь, проведенная в любовных утехах, а об этом говорит как мой собственный давний опыт, так и труд уважаемого Гидэма из Рона, ослабляет не только физическую, но и мыслительную силу мужчины. По словам Гидэма, после такой ночи он не брал в руки стил в течение трех-четырех дней. Мой же источник силы пополнялся быстрее. А теперь и потребности в ее растрате на любовные влечения нет, и не ведаю я ее количества, ибо не способен разглядеть дна источника».
Никит снова подумал о Тусе. «Хотел сделать из мальчика преемника и ни разу не спросил, желает ли этого он сам. И о возлюбленной его, о которой тот думал чуть ли не каждый день, если бы не Юл, то мог бы и не узнать. Хорош учитель! Надо бы написать Эронту. Может, он куда-нибудь пристроит Туса… А как прав оказался старик! Неосознанное стремление порой является подсказкой самого Всеприсущего о том, как следует нам поступить. Послал же он Мика лишь по одному своему ощущению, и как кстати прибыл конгай. Да… Веревки…»
Никит снова вспомнил обещание, данное юноше, протер стил, застелил пюпитр и отправился к Руту.
Служку он нашел в мастерской Гилла за монастырем. Тот перекидывал какие-то железные заготовки.
— О Рут, уважаемый, на сей раз, я полагаю, конгай предложил весьма здравый план. Хорошо бы разузнать, какие препятствия ждут нас за хребтом. Тем более что сегодня-завтра мы уже подведем лестницу к площадке, а за ней склон достаточно пологий…
— Мы уже к вечеру будем там.
— Может, попробовать отпустить мальчиков? С помощью веревок они вполне бы смогли подняться.
— Ты, кажется, уже решил. И хочешь узнать, хватит ли веревки? Я думал…
— Ну, и?..
— Я сам хотел бы. Вот клинья отбираю…
— Я полагаю, тебе все же лучше остаться здесь. А они, перебравшись, отправятся в Кор и поторопят монахов…
— И то дело…
После дневной трапезы все четверо: Мик, Тус, Рут и Никит уже сидели в хранилище и перебирали веревки. А к вечеру они перенесли снаряжение к подножию лестницы. Лишь после этого Никит продолжил запись.
«С помощью Божьей сегодня привели мы лестницу к площадке, что над озером, и путь этот оказался верным, ибо за той площадкой склон пологий настолько, что искушенный человек может подняться по нему до следующей стены, не пользуясь ни веревкой, ни крючьями.
Склонен полагать я, что само время познается в отношении, и слова „долголетие“ или „долговечность“ применимы, лишь когда сравниваешь время жизни одного и другого…
Впрочем, относительно само наше восприятие времени. Ожидание, скажем, растягивает его, и всякая минта кажется иром. Страх тоже немало удлиняет наше время, и, кроме того, как полагают мудрые, проживая время страха, мы укорачиваем себе жизнь.
Человек, подверженный страстям, как заметил в своем труде Уасили Рус Рунский, живет меньше, чем спокойный, а житель равнин — меньше, чем горец. Да и пища, употребляемая нами, способна приносить или уносить время жизни. Тот же премудрый Уасили, сам проживший около полутора сотен иров и сохранивший свой разум даже в глубокой старости, проводил опыты с тагами. И, как выяснилось, таги и хиссуны, коим не давали мяса, были менее злыми и жили на десять иров дольше, чем употребляющие привычную пищу.
И насколько верю я в смертность людей, вернее, смертность их бренных тел, настолько же верю и в бессмертие Всеприсущего. Смерти, как таковой, вообще нет. Ни одна вещь, даже мелкая песчинка не уходит в ничто. Изменяя свою форму, исчезая, не пропадают тела и сущности, а приобретают иной вид. Милон Норнский в стеклянном сосуде нагревал воду, собранную после дождя, и она превращалась в невидимый глазу пар. Оный отводился по трубке в другой сосуд, охлаждаемый льдом, и собирался там вновь в виде воды. И количество полученной воды равнялось количеству исчезнувшей. Не происходит ли подобное и с нами после нашей смерти? Исчезает бренное изношенное тело, но появляется новое, а душа, божественная суть наша, переходит подобно пару…
Маги же, способные жить два-три сентана, не в меньшей степени, чем люди, принадлежат миру сему, и их долголетие еще раз подтверждает слова мои. Сущность их неизменна и нестарима, тело же они способны обновлять магическими способами, не прибегая к смерти. И если пришлец обрел руку, то он это сделал не из пустоты: чье-то тело, а может, просто пища, поглощенная им, перешла, как вода в опытах Милона, в иное состояние и обрела формы человеческой руки.
И то, что мы называем Смертью, то, с чем борется бесстрашный Элг, — всего лишь действие в старинной легенде, обретшей голос. И существует, возможно, волшебное одеяние Тормантион, ибо известно, что существуют Врата Бессмертия».
Никит вдруг понял, что поймал край полога, скрывающего некую истину, уловил мысль, рожденную чьим-то сознанием и связанную с волшебным одеянием и доспехами. Библиотекарь подумал о Ксанте.
«Удивительно, сколько ни разговариваю, а не спросил, что же он ищет… Тогда он искал имя… А в этих легендах… Одеяние?..»
Однако Никит, лишь на несколько мгновений позволив размышлениям отойти с главной дороги и пройтись по одной из прилегающих тропинок, вернулся к записям.
«Как утверждает множество ученых, словам коих я склонен доверять, Врата, дарующие бессмертие, существуют и расположены где-то за Гибельным Краем, на острове Древней Смерти. Одни имена этих мест на разные лады десятки раз повторяют слово „смерть“. Но если ее нет, то что же даруют эти Врата? Способ покинуть тело несколько иным образом, чем это происходит обычно? Или сохранять тело бесконечно долго?