Последний враг
Шрифт:
Осыпь перешла в неровный склон, и Гилл обнаружил нечто, напоминающее тропу. А вскоре в пыли возле камня он увидел следы. Точнее, не следы: темные орешки помета, оставленные оисами. «Что они здесь едят?» Мастер окинул взглядом редкие стебельки, пробивающиеся между камнями. Через полхоры тропа привела его к заболоченной полянке, покрытой ковром красно-серой травы, аккуратно подстриженной овечьими зубами.
За ней склон резко, почти вертикально, обрывался вниз. И до следующей подобной террасы было не меньше полулонги. Гилл подошел, а точнее подполз к обрыву. Отсюда он видел весь
— Выберусь… — пробормотал, пытаясь себя успокоить, мастер. — Я должен выбраться. Раз оисы… Значит…
Но это ничего не значило: оисы паслись там, где была трава. Однако ему повезло. Чуть вернувшись, Гилл вышел на тропу, которую потерял и которая проходила через террасу, расположенную ниже по склону, ту, что видел мастер сверху. Он пересек столь же тщательно обработанную оисами, примыкающую к отвесному склону, лужайку, и в этот момент новая идея осенила мастера.
Он подошел к обрыву. На этот раз под ним тянулась тропа, где должны были пройти «паломники». Гилл бросил вниз камень и успел сосчитать до восьми, прежде чем тот достиг земли.
Осмотрев край и сбросив еще несколько камней, мастер убедился, что все они попадают точно на середину нижней тропы. Лужайка была усеяна камнями самых разных размеров, и вскоре Гилл выстроил вдоль края обрыва целый ряд глыб, которые собирался столкнуть на врагов.
Теперь оставалось ждать. Прошла хора, две… От постоянного наблюдения болели глаза. Таир уже висел на хребте, и ущелье погрузилось в тень. «Неужели они вернулись за своим товарищем?.. А если вернулись… Тогда я пропал…» Гилл еще раз осмотрелся. Сверху и сбоку он ничем не был защищен.
Мастер рассчитывал, скинув камни на врагов, бежать вперед, к Тору, и там, за камнями дожидаться темноты. А затем во тьме попытаться лишить оставшихся в живых врагов снаряжения. Но таким образом он обнаруживал себя. И какое-то время Гиллу казалось, что напрасно он подготовил этот каменный дождь, способный его выдать и заставить лжепаломников быть все время начеку. «Если бы лук или арбалет…»
Он представил, как внизу появляется отряд. Враги следовали тесной группой один за другим. Гилл сжался, приготовившись к нападению. Вот они поравнялись со стеной, и он изо всей силы толкает вниз каменную глыбу, за ней летит вторая, третья… Снизу доносятся глухие удары и крики. Он сталкивает последний камень и мчится по узкой тропинке к увеличивающемуся с каждым шагом Красному Тору.
Но вдруг…
Гилл увидел внизу уже не нарисованные фантазией, а настоящие темные силуэты.
«…Не делай этого! — воскликнул мудрый Ритон. — Ибо навлечешь на нас гнев богов. Священна могила Артуса, их любимца.
Но не послушал его Элг и поднял каменную плиту. И не увидел ничего, кроме костей и праха. И залетел ветер в подземелье, и поднял из праха Мор кровавый, и охватил оный хитроумного Атиса.
Струпьями покрылась его кожа, подкосились его ноги, и безумием вспыхнули его глаза. И пал Атис на холодную землю, избиваемый Мором,
— О, горе! — вскричал Элг. — Как спасти мне верного слугу моего!
Но молчал мудрый Ритон, и уста благородного Элиона были сомкнуты молчанием, ибо не знали они способов спасения от Мора.
— О Боги! — снова вскричал Элг. — Пусть кара сия падет на меня. Очистите верного Атиса! Я поднял прах Артуса, и я должен быть наказан.
Вняли Боги словам Элга, и очистили Атис, а кожа бесстрашного стала подобна смоле кипящей. Но устоял Элг против Мора, хотя и не мог снять струпья. И сказал тоща мудрейший:
— Лишь слепая пророчица Хиата, что на Пересечении Дорог, ведает, как снять проклятие.
И пришли они на Пересечение Дорог, и предстала Хиата в облике старухи ветхой, и слова ее шелестели, как ветер в листве. Не видела она путников, но все знала о них, ибо мудрость была ее очами.
— Проклят ты, и должны оставить тебя спутники твои, и должен ты пойти в Хелмир, царство Хесира. А имя тебе будет Кара Божья, ибо, как и ты, проклят Богами Великий Хелмир, и там соединятся ваши проклятья, подобно влюбленным…
И породите вы смерть, и не пощадит она ни младенцев, ни стариков; всякого встречного истребит в нечестивом граде.
— О нет! — воскликнул Элг. — Не сбудется то! Ибо не пойду я в Хелмир и не стану рабом Мора. Пустыня будет моим домом, а дикие звери друзьями. И пусть возьмет меня та, которую вызвал я на бой.
Рассмеялась Хиата.
— О бесстрашный Элг! Не угас огонь добра в сердце твоем, и достоин ты Доспехов Артуса!..»
Уже две хоры читал Никит. Эти две хоры отделяли утреннюю молитву от утренней трапезы, начало которой на сей раз совпало с появлением солнца над хребтом.
Трапезная была полностью восстановлена, и уже ничто не напоминало о трагедии, разыгравшейся треть менса тому назад. Говорили в основном о строительстве лестницы, в котором Никит почти не принимал участия.
Библиотекарь вдруг подумал о том, что если бы он работал на строительстве, то не смог бы столь тщательно и подробно вести хроники. И не из-за недостатка времени, а скорее из-за того, что тяжесть физической работы вышибала бы из его головы любые мысли.
Никит покинул стол. Он уже записывал, точнее представлял, как запишет это наблюдение, возможно каждому известное и понятное, но записанное, наряду с другими, подобными простыми наблюдениями, оно прибавляло еще один штрих, еще одну линию к общей картине мира, которую пытался нарисовать библиотекарь.
Никит быстро миновал мастерскую, кивнул Ксанту, уже утонувшему в рукописях, и, аккуратно обнажив пюпитр, опустился на табурет.
«Говорят, что тяжелый труд приносит здоровье. Для меня же очевидно, что физическая усталость пагубно сказывается на глубине моих мыслей. Возможно, поэтому люди, пытающиеся избыть свое горе или избавиться от изнурительных помыслов, уходят в тяжелую работу.