После бури
Шрифт:
Он крепко сжал ее ладонь и долго не выпускал, потом кивнул на письмо читательницы и с улыбкой сказал:
– Знаете, такого бы никогда не произошло, пока спортивным директором «Бьорнстада» был Петер Андерсон. Он честный человек. Человек, к которому я и многие в моем окружении относимся с огромным уважением. С огромным уважением.
Главному редактору самой стало тошно от того, как она опешила и какое удовольствие испытал Тео, прочтя смятение в ее глазах. Она была готова к тому, что расследование «Бьорнстад-Хоккея» не останется тайной, но как Ричарду Тео удалось разнюхать, что своей мишенью она выбрала именно Петера Андерсона, ей так никогда и не узнать. Возможно, кто-то в муниципалитете видел, какие документы запросил
Понять это может только тот, кто отсюда родом.
78
Командные псы
По дороге Адри и Беньи заехали к Суне. Адри хотела взять старую папку с упражнениями, которые собиралась попробовать с девчачьей командой. Она не думала становиться тренером, но в этой жизни не всегда случается так, как мы думаем. Адри и собак не планировала разводить, просто так уж вышло, что у нее это хорошо получается. Один из ее щенков несколько лет назад достался Суне, когда старый тренер выходил на пенсию, – выбрал его Беньи со словами: «Вот этот. Потому что с ним будет непросто». Оказалось и в самом деле непросто, так что теперь Адри тренировала Суне тренировать собак, а он тренировал ее тренировать почти семилетних хоккеисток. Это Суне и Адри вместе решили сделать ставку на девчачью команду и так нашли Алисию – они обошли весь город, стучались во все двери и искали девочек, которые хотели бы играть в хоккей. Человека, который хотел бы играть больше, чем Алисия, просто не существовало. Втайне Адри гордилась своей причастностью к этому открытию больше всего на свете.
– Кофе? – спросил Суне, как будто об этом надо было спрашивать.
– Как всегда пережженный? – спросила Адри.
– Ой, простите, ваше величество, я не ждал столь высокого визита, не то остудил бы шампанское! – ответил Суне.
Адри обняла его, а она редко кого обнимала. Родных у Суне не осталось, зато теперь у него в этом городе такая семья, что ему даже некогда всех их отчитывать.
– Ты видела? – спросил он, кивнув в сторону раскрытой на столе газеты. Они с Адри, пожалуй, единственные на всей планете отказывались читать новости на планшетах и прочем дерьме.
– Письмо читательницы? Как всегда, анонимные трусы, – фыркнула Адри.
Конечно, она его видела.
– Как ты там говоришь: если ты идиот, это еще не значит, что ты не прав? – улыбнувшись, сказал Суне.
Адри тоже улыбнулась. Все, что было написано в письме, было правдой: вечные ссоры из-за средств; родители, которые пытаются повлиять на отбор игроков; тренеры, которые разговаривают как неандертальцы. Адри знала это, потому что знала, что все думают о девчачьей команде, хотя в лицо ей никто ничего сказать не смел. Когда они с Суне только затевали это дело, на спонсорские деньги и снаряжение можно было не рассчитывать, им приходилось сражаться со всем клубом, чтобы выбить себе время на льду; зато теперь, когда клуб нужно продвигать, девочки пришлись вдруг очень кстати и оказалось, что они замечательно смотрятся в рекламных буклетах. Такое лицемерие достало ее, но письмо ее тоже взбесило.
– Мне не нравится выражение «засилье мужиков».
Потому что некоторые мужики – они как Суне, они забывают, кто стоял у истоков таких клубов и кто тащил их на себе.
– Если ты мужик, это еще не значит, что ты не идиот, – улыбнувшись, сказал Суне.
Поразившись тишине в доме, Адри выглянула в прихожую: собака была на улице, а Беньи уже спал, сидя в кресле. Стены вокруг него сплошь покрывали фотоснимки, самые древние, с мужиками-хоккеистами, жались по углам, вытесненные многочисленными фото Алисии и пса. Была даже одна вырезанная из газеты заметка о «командном псе» – после того как песик принял участие в фотосессии основной команды.
– Сахар? – крикнул Суне из кухни.
– Не-а.
– Ты слышала, что Фраку в Хеде
– Да. А в ледовом дворце драка была. Игроки детских команд. Уж не знаю, о чем они думали, когда разрешили «Хеду» тренироваться у нас.
– Еще эта драка после трагедии на фабрике.
– Да, да.
– А завтра тринадцатилетки из Хеда играют с тринадцатилетками из Бьорнстада.
– Да, я слышала.
Прозвучавшие следом слова Суне могли показаться спонтанными, но Адри слишком хорошо его знала: предшествующий невинный разговор был затеян именно ради них.
– Я слышал, ребята Теему тоже собираются. После всего, что было, отношения у них с парнями из Хеда напряженные.
Адри посмотрела на него исподлобья:
– Эти идиоты что, хотят драться во время… детского матча?
Суне бессильно пожал плечами:
– Обычное дело: молодые парни метят территорию. Не знаю, может, я просто старик и волнуюсь понапрасну. Но я просто хотел тебя предупредить: вдруг получится хоть кому-то из них мозги вправить. Или хотя бы… кого-то удержать, чтоб не совались.
Адри серьезно кивнула. Она знала Теему Ринниуса с детства, говорить с ним было бесполезно, вразумить его никому не под силу. Но Суне не то имел в виду. Он хотел уберечь Беньи. С него станется – этот осел готов в любую заварушку ввязаться.
Банк.
Банк?
Банк банк банк?
Суне всегда делал записи. Многие годы они были в основном связаны с хоккеем – какие-то слова, ценностные понятия вперемешку с кружочками, треугольничками и черточками. На старости лет он начал записывать и другие вещи. Что чувствовал и что чувствует. Началось с физических ощущений – врач попросил его вести дневник самочувствия, но слова прорастали внутрь. Последнее время он много писал о смерти. Сейчас он достиг того возраста, когда мысли о смерти воспринимают как данность, а не отрицают, как в юности, или вытесняют, как в зрелые годы. Чаще всего Суне писал списки. Инструкции, как что устроено в доме, какие окна заклинивает, если погода меняется, и к каким розеткам не стоит прикасаться, если не хочешь получить незабываемый поцелуй. Какую сторону сада затапливает весной и какие доски на веранде только что поменяли. И о собаке, конечно. У Суне была отдельная тетрадка, куда он записывал все визиты к ветеринару, любимые марки паштета и четкие инструкции на тот случай, если он умрет и о собаке придется позаботиться кому-то другому. Не так давно он попытался сунуть эту тетрадку Адри, но она просто взбесилась: «Ты не умрешь, старый хрен!» – рявкнула она, и разговор на этом окончился.
На признании в любви, самом красноречивом, на какое она была способна.
Банк?
Писать о любви Суне никогда не пробовал. А может, и стоило бы. Что-нибудь о том, сколько любви можно испытать за жизнь, не имея ни жены, ни детей. Сколько любил он сам, без всяких слов, и без всяких заверений пожертвовал всем ради этой любви и все сполна получил обратно. Хоккей не умеет разговаривать, он просто есть. Собаки тоже не разговаривают. Они просто любят тебя.
Банк?
Чертова псина. Непослушная и несносная, дикая, чокнутая, она не давала ему ни минуты покоя, и Суне был ей за это бесконечно признателен. Он оказался не готов к той любви, которую теперь испытывал к своей собаке. И хоть он и говорил «моя собака», но ощущал обратное: это он принадлежит ей. Он – ее человек. Она настолько доверяет ему, что думать об этом порой невыносимо, ибо Суне не уверен, что ему по плечу такая ответственность. По силам ли чувствовать себя настолько нужным. Настолько любимым. И каждое утро, когда нетерпеливые лапы скребли по краешку кровати, а шершавый язык лизал ему лицо, он вновь и вновь поражался этому безусловному приятию. С собаками – как с хоккеем, каждое утро тебе дается новый шанс, все постоянно начинается сначала.