После бури
Шрифт:
– Петер человек непростой. – В это слово Беньи ухитрился вложить все лучшее и все худшее, что только может быть в человеке.
Столичный несколько раз задумчиво затянулся и ответил:
– Просто дико странно, наверное… ну… быть частью такой особенной команды. От которой все в шоке. Это типа братство такое, понимаешь? Где каждый превосходит сам себя. Как в хоккейных династиях НХЛ… они ведь никогда долго не живут… они непобедимы только несколько лет, а потом игроки стареют и команду распродают. Интересно, когда игрок находится в самом центре всего этого, понимает ли он, какая это редкость?
Беньи
– Ты поэтому сюда приехал? – спросил он. – Чтобы стать особенным?
Столичный смущенно улыбнулся:
– Может быть.
Беньи долго смотрел на него, а потом вдруг спросил, так неожиданно, что Столичный поперхнулся дымом:
– Сколько сотрясов у тебя было?
– По… почему ты спрашиваешь? – прокашлял Столичный.
Беньи спокойно пожал плечами:
– Когда мы сегодня играли, ты легко уводил у меня шайбу, у меня не было ни единого шанса тебя обойти. Но, когда я пытался прижать тебя, ты всякий раз избегал силовой борьбы. Я однажды играл с одним парнем, он тоже был офигенный игрок, но в какой-то момент, когда ему было четырнадцать, ударился головой и тоже стал себя так вести. Несколько месяцев шарахался, избегая любого столкновения.
Столичный наконец откашлялся, сунул в костер несколько веток, разумеется, обжегся и пробормотал:
– Это был Кевин Эрдаль?
Беньи удивился, впервые за весь вечер:
– Откуда ты знаешь?
Теперь пожал плечами Столичный:
– Когда мне было примерно столько же, отец следил за всеми одаренными игроками по всей Швеции. Он даже рейтинги хоккеистов у меня на стене повесил. Я, кстати, видел один раз, как вы играли, мы четыре часа ехали на машине, чтобы я только мог посмотреть, против кого сражаюсь. Помню, я страшно ему завидовал.
– Он очень крутой.
– Да. Но я не потому завидовал. А потому, что у него был ты. Никто его пальцем тронуть не смел.
Беньи молчал несколько минут. А потом повторил:
– Так сколько у тебя было сотрясов?
Столичный вздохнул.
– Шесть. Первый, когда мне было двенадцать, последний – в прошлом году. Меня ударили по спине, и я влетел в борт. Парню дали две минуты, а я девять недель потом провалялся. Первые три дня только блевал, не мог думать, хотелось только умереть. Даже на улицу выходить не мог, потому что от солнца в башке все гудело, ничего хуже со мной никогда не было, те выходные как стерло, не помню ничего. У меня до сих пор мигрени бывают. В ушах звенит, ни минуты тишины. Иногда все вдруг чернеет. Я видел по телику, как одного парня так же ударили, и знаешь, что комментаторы сказали? «Сам виноват, смотреть надо было!»
Он постучал по виску. Беньи видел боль в его глазах. Он кивнул:
– Ага. Я читал об этом игроке из НХЛ, у него после этого личностные изменения начались и всякая другая хрень. Необратимые повреждения мозга, но никто не знал этого, пока он не умер, только после вскрытия…
Столичный закрыл глаза.
– Когда я вернулся в команду, тренер хотел, чтобы я больше боролся: давай, вперед, к воротам, дерись там, дерись тут. Он был просто одержим силовой борьбой, ну знаешь, «владей площадкой» и все такое…
– «Жри шайбу! Жуй колючую проволоку!» – поддакнул Беньи, потому что он миллион
– Ага, точно, – горько засмеялся Столичный.
– И что дальше было?
– Я боялся. Он видел это. Я не вписывался в его систему. Он отправил меня на скамейку запасных, потому что я ссыкло, а когда я обиделся, он пошел к руководству клуба и сказал, что у меня проблемы с дисциплиной.
– А они правда были?
– Это единственный клуб, где у меня не было проблем с дисциплиной. Долгие годы я вел себя как ребенок, хамил, но этот клуб мне по-настоящему нравился… я хотел, чтобы у меня там все получилось. Но я больше не могу играть так, как хотят тренеры…
– А здесь?
Столичный медленно выдохнул через нос.
– Эта Цаккель, она… кажется не такой, как все.
– Это еще мягко сказано, – с улыбкой ответил Беньи.
– Так что, может, она позволит мне играть по-другому?
– Все, что я могу тебе сказать, так это что она уже сейчас знает про тебя такое, чего ты сам не знаешь. Иногда это неплохо, – сказал Беньи.
– А когда плохо?
– Люди, как правило, не хотят знать правду о себе.
Столичный долго переваривал эти слова. Потом открыл последнюю банку пива.
– Мне нравится Петер. Я думал, он окажется самоуверенным придурком, как все бывшие профессионалы, но он…
– Непростой?
– Да у вас тут куда ни плюнь, все непростые. Может, это инбридинг? – засмеялся Столичный.
– И марихуана, – закашлялся Беньи.
Они долго хохотали, совсем одни под звездами. Одна-единственная по-настоящему хорошая ночь.
– А насколько он был хорош? – отсмеявшись, спросил Столичный.
– Он был лучше всех. Серьезно… он был повернут на хоккее. Истории про то, как он тренировался, просто сумасшедшие. В детстве я думал, что это, ну знаешь, миф, но я видел старые записи – это, блин, нечто. Он казался диким тормозом, но его никто не мог обойти. Никто!
– Он как будто время замедляет. Я заметил это, когда Цаккель мне предложила с ним поиграть.
Беньи серьезно кивнул.
– Все думают, это талант, но это просто тренировки. Одержимость. Для него ничего больше в жизни не существовало. Как думаешь, чего бы ты добился, если был бы как он?
– А с чего ты решил, что я не как он? – улыбнулся Столичный.
– У тебя матч в выходные, а ты сидишь в лесу, куришь траву и пьешь пиво, – заметил Беньи.
Столичный засмеялся, чувствуя одновременно и облегчение, и тяжесть.
– Таким, как Амат, я бы точно не стал. Он нереально крут. Мне кажется, я никогда не видел никого быстрее его. Он запросто может попасть в НХЛ. А я – нет. Отец всегда считал, что меня могут взять, но он не понимает, что для этого требуется. Нужно иметь что-то исключительное, а я просто… хорошо играю. Отец видел, что я лучший в моем маленьком мирке, такие есть в каждой деревне. А в НХЛ? Да они там по сто матчей в год играют… понимаешь, чем они жертвуют? У них в жизни ничего нет, кроме хоккея, целыми днями хоккей, из года в год. Я бы не смог так. Отец бесится, он бы себе руку отрубил ради одного сезона в НХЛ. У него была воля, но не было таланта, у меня, может, талант и есть, а воли никакой…