После бури

Бакман Фредрик

– Черт… – Петер расстегнул куртку и сломал молнию.

– Куртка села или живот отрос? – ухмыльнулся вахтер.

– И то и другое, – признался Петер.

– У меня в подсобке плоскогубцы есть. Я починю. Нельзя же так ходить, малыш, – пробурчал вахтер, потому что Петер останется для него малышом даже в восемьдесят лет.

У подсобки стоял Амат с коньками в руке. Увидев Петера, он готов был провалиться на месте от неловкости и так разнервничался, что выронил один конек.

– Поточить? – спросил вахтер с особым недовольством в голосе, которое было припасено у него для самых любимых игроков.

– Только если… если у вас есть время… Мне не… – выговорил Амат. Он столько

всего хотел сказать, когда на днях шел к дому Петера, но поскольку так ничего и не сказал, слова как будто вросли в него изнутри.

– Сперва куртку починю, – ответил вахтер.

Но Петер нагнулся, поднял конек и сказал:

– Давай я поточу, Амат. Пойдем со мной, скажешь, как тебе поточить.

И вот трое мужчин, представители трех поколений, стояли у скрежещущего и гудящего станка и тихо спорили о глубине желоба. Вахтер говорил, что желоб должен быть меньше: Амат, похоже, набрал килограммов десять – а Петер, подмигнув Амату, сказал:

– Он только строит из себя умника – он даже не знает, как поменять настройки, он уже лет сто точит все коньки одинаково.

– Для твоих коньков и горсти щебня хватило бы, ты все равно за весь матч и пяти метров не проезжал… – ответил вахтер и пошел искать плоскогубцы получше.

Петер и Амат остались стоять у станка, и Петер, перекрикивая скрежет, спросил:

– Останешься посмотреть матч? Тебе ведь и самому, считай, еще вчера было тринадцать. Знаю, конечно, что это было давно, но иногда кажется, будто…

Амат не сводил глаз с коньков.

– Да. Иногда мне тоже так кажется.

Петер провел пальцем по лезвию.

– Поэтому все и любят смотреть, как играют дети. В этом возрасте кажется, что все еще впереди.

Голос Амата дрогнул, когда он ответил:

– Зря я не послушал вас тогда, весной.

Петер мягко покачал головой:

– Да нет, ты был прав. Ты теперь взрослый человек. Я не имел права учить тебя, как жить…

– Если бы я вас послушал, то, может быть, уже играл бы в НХЛ, – проговорил Амат.

Тогда Петер повернулся и пристально посмотрел на него:

– Когда-нибудь ты обязательно будешь играть в НХЛ. Но не благодаря мне или кому-то еще, а потому, что ты – потрясающий игрок.

Петер протянул ему коньки. Амат взял их и проговорил, глядя в пол:

– Если бы не вы, я бы им не стал.

– Прекрати, у тебя талант от бога, ты… – запротестовал Петер, но Амат тихо и уверенно перебил его:

– Таланта недостаточно. В моем случае недостаточно. Нужен кто-то, кто в тебя поверит. И я не один такой… Вы сделали то же самое для Беньи и Бубу, а теперь вот делаете для Александра… мы вам никто, но всегда чувствовали себя вашими детьми. Вы всегда верили в нас больше, чем мы верили в себя.

Вахтер вернулся. Хлопнула дверь. Станок продолжал скрежетать. Амат смущенно кивнул, пробормотал «спасибо» и вышел. Петер остался стоять, боясь надеть куртку – на груди она теперь уже никогда не сойдется. Вахтер сердито посмотрел на него и пробурчал:

– Ну что ты встал как истукан? Тут коньков еще двадцать пар…

И Петер на несколько часов застрял в подсобке. Давно он не чувствовал себя таким нужным.

Когда Амат вышел из подсобки, ледовый дворец уже наполнялся людьми. От давки ему стало не по себе, поэтому смотреть матч он не остался. На парковке он увидел Зазубами, с сумкой на плече, такого же напуганного толпой, судя по затравленному лицу. Снова пошел снег.

– Зазубами! Пошли куда-нибудь, погоняем шайбу? Может, озеро замерзло? – крикнул Амат, и Зазубами, конечно же, кивнул.

Маттео стоял чуть поодаль среди деревьев и смотрел, как они удаляются.

83

Провокации

Был

четверг, и дом в Хеде сотрясали суматоха и беготня по скрипучей лестнице. Тед укладывал сумку – сегодня он играл против команды тринадцатилетних подростков из Бьорнстада. Тобиас был все еще отстранен, поэтому он в кои-то веки мог пойти на матч и посмотреть, как играет Тед, – вот уже несколько лет их матчи почти всегда совпадали. Тесс пошла отвести Тюре к соседям. Тюре, конечно, рассердился не на шутку, но хотя никто еще не знал, что произойдет, инстинкт подсказывал Йонни, что сегодня брать с собой младшего не стоит. И Йонни, и Ханна, как могли, старались не показывать своих чувств, что выходило у них с переменным успехом. Трагедия на фабрике стала тяжелым потрясением для обоих, они даже поговорить о ней не успели, а может, намеренно избегали этой темы. Йонни прибыл на фабрику и распиливал станок, чтобы освободить пострадавшую, Ханна принимала ее у себя в отделении. Сейчас обоих переполняли чувства. Ханна давала им выход, Йонни держал все в себе. Она кипела, он готов был взорваться.

– Пойду отнесу вещи в машину, – сказал он, хотя относить было нечего. Выйдя из дома, он просто сел на водительское сиденье и включил Брюса Спрингстина на полную громкость.

Ханна заглянула в комнату тринадцатилетнего Теда. Он уже надел свой красный тренировочный костюм и, как всегда, собрался раньше всех. В отличие от пятнадцатилетнего Тобиаса. Тот, по своему обыкновению, только проснулся и все еще пытался отыскать два парных носка. Ханна нашла носки и пробормотала первое, что пришло в голову:

– Неужто это твои носки? Похожи на папины! Какой же у тебя размер? Совсем недавно я еще шнуровала тебе коньки…

– Последний раз ты шнуровала нам коньки лет десять назад, мама, – в один голос хмыкнули Тобиас и Тед.

– Нет, это было как будто пять минут назад! – упрямо возразила им мать. – Ну, максимум на прошлой неделе!

Это не вы стали взрослыми, это просто мой мир сжался вокруг вас, подумала она, обнимая своих мальчиков. Сейчас у нее остался только один ребенок, Тюре, которому еще можно было помогать шнуровать коньки, хотя и он уже редко когда ей это позволял. Лишиться и этого – ужасно, потому что те короткие секунды, когда ребенок делает первые шаги на льду, когда выходит на первую тренировку или матч, были одними из редчайших мгновений, когда она чувствовала себя хорошей матерью. Матерью, у которой все схвачено. На одну-единственную секунду. Теперь они со всем справлялись сами – о чем она и мечтала, когда они были маленькими и беспомощными. А теперь она мечтала вернуть прошлое, потому что они выросли и стали самостоятельными.

Тед и Тобиас всю дорогу до Бьорнстада спорили из-за музыки. Тесс назло обоим включила Спрингстина, но Йонни решил, что это она ради него, и млел от сознания собственной важности, пока они не выехали из леса и не увидели очередь из машин, вытянувшуюся до самого ледового дворца.

– Ни фига себе, что происходит? – воскликнул Тобиас.

– Они что, все будут смотреть наш матч? – вырвалось у Теда.

Йонни и Ханна сидели молча, напряженно глядя на толпы народа на парковке. Тут и там кучковались мужчины в черных куртках – обычно они не ходят на детские матчи, но сегодня все было по-другому. Нависшая угроза насилия становилась самосбывающимся пророчеством: только прослышав, что люди из Хеда едут сюда драться, Группировка решила, что должна защитить своих парней в Бьорнстаде, поэтому люди из Хеда решили, что просто ОБЯЗАНЫ приехать, чтобы защитить своих. Никаких провокаций и не требовалось. Ненависть сама катилась, как по рельсам.