Порядочный хаосит
Шрифт:
Впрочем, тут и так ничего не росло. И прогуливаться здесь как-то не тянуло. Заповедная земля была скорее огромной ямой, примерно семьсот алдов в поперечнике и алдов сорок — в самом глубоком месте. В центре её располагался Храм — исполинский клубок алых каменных шипов, возлежащий на круглой чёрной платформе из гладкого камня. Вокруг неё, словно гребни волн, расходились кругами изломанные гряды чёрных скал.
По легенде, этот храм некогда упал с неба и своим ударом породил нашу окруженную горами долину. Долину священного города Ван-Елдэр, с его миллионами жителей, широкими проспектами и узкими переулками, кварталами Белого Сословия, лабиринтами
«Ван-Елдэр, Ван-Елдэр, ты мечтаний предел, твои башни — святые мосты в небеса… что-то там, что-то там, кто избрал ремесло — почитает закон, а волшебник в ладонях сжимает огонь».
Вот почему, спрашивается, именно сейчас мне в голову лезет эта чушь?
Наверное, дело в том, что меня судят, как избравшего ремесло. Будь я настоящим хаоситом, был бы поединок— и по его итогам решилась бы моя судьба. Но я упорно отказывался от принятия великой эссенции, и поэтому все, что со мной можно сделать — судить, поскольку в любом поединке с хаоситом я проиграю.
Достали, если честно, с этой эссенцией! Ройт, не хочешь принять эссенцию? Ройт, когда ты уже примешь эссенцию? Ройт, а твои друзья уже все приняли эссенцию, а некоторые даже две! Ройт, я беспокоюсь за тебя! Ройт, ты так и не будешь принимать эссенцию? Ты боишься? Не хочешь поговорить об этом с наставником Эрдом?
У принявшего эссенцию хаоса наступало состояние, известное как «нигредо», «чёрная ночь души», или, по-простому, гречка. Человек валялся, как труп, при этом его душа переживала некие невероятные испытания, о которых впоследствии никто не мог рассказать ничего конкретного. Продолжительность гречки различалась — от получаса до нескольких месяцев. Многие так и умирали, не выйдя из неё, ещё некоторые становились безумцами. Впрочем, если предки уже в течение нескольких поколений принимали эссенцию, шанс пережить нигредо у детей возрастал экспоненционально — в результате чего, собственно говоря, и возникли великие рода. Среди Айнхейнов последний, эммм, неприятный случай был две с половиной сотни лет назад. У меня больше шансов помереть, подавившись рыбной костью, чем влив в себя эссенцию.
Переживший гречку получал способности и могущество. В силу самой природы хаоса — непредсказуемые способности. Один получал силу испепелять горы, другой — расстёгивать взглядом застёжки на одежде. Некоторые утверждали, что каждому даётся наиболее подходящая ему способность.
Как по мне, это чушь. Мой друг Айфур всю жизнь бредил холодным оружием, посвящая тренировкам два часа ежедневно. Первая великая эссенция! Что же это? Нерушимые клинки? Сверхскорость? Супер-сила? Как бы не так! Провалявшись шесть дней в гречке, Айфур стал способен безошибочно определять пол у животных, лишь поглядев на них. Любой ветеринар умеет делать то же самое без всяких способностей. Следующего вливания Айфур не пережил.
Я не осуждаю тех, кто проводил недели в нигредо, а потом возвращался, хвалясь новообретёнными способностями, или — не возвращался вовсе. Но мне хотелось понять, чего я стою сам, без дарованных алой жидкостью сил. Во всяком случае, поначалу. Потом, когда я включился в борьбу против несправедливостей, которые творят Алые, чистая кровь стала моим оберегом: меня не могли приструнить, вызвав на поединок.
Оглянувшись
Впрочем, теперь это уже не моя проблема. Что-то мне подсказывает, что после этого суда я уже не вернусь в свои покои.
Я отвернулся и снова посмотрел на Храм. Суд должен был проходить у его подножия — ведь Храм, как предполагалось, сам участвовал в суде — оправдывал невиновных, карал виноватых, наделял силой тех, кто её достоин… ну, и всё прочее в таком роде. Впрочем, я никогда особенно об этом не задумывался. Может, пора?
Мы как раз приблизились к Храму, и я мысленно потянулся к нему: «Эй, Храм, ты слышишь меня?»
Никакого ответа, естественно, не последовало.
Вот и поговорили.
Один за другим Архонты поднялись на платформу по каменным ступеням. Старшие и судьи выстроились полукругом, спиной к шипастой стене. Я медлил занять предназначенное для меня место.
— Ройт, — я услышал голос отца. — Поверь, нам так же не хочется в этом участвовать, как и тебе.
— Ну, так за чем же дело стало, — я раздраженно закатил глаза. — Давайте не будем тогда? Если никто не хочет — расходимся.
Верховный Старший посмотрел на меня тяжёлым взглядом и указал рукой туда, куда я должен был встать — небольшое светлое пятно на чёрном камне.
Я встал на отметину, и мои подошвы нащупали два небольших углубления — вытертые в камне следы от многочисленных стоп. В голове мелькнула мысль, что на этом месте стояли уже, наверное, тысячи обвиняемых. Я представил себе подобного мне бедолагу, стоящего здесь в те дикие времена, когда преступников сжигали, вешали, колесовали и подвергали перед этим жестоким пыткам. Везёт мне, что и говорить. Худшее, что меня может ожидать, учитывая моё происхождение и проступки — это бессрочное изгнание. Впрочем, мы ещё поборемся.
Я глянул на недружелюбно оскалившийся шипами Храм, а после — на лица стоявших передо мной. Знакомые лица: родственники, наставники, друзья и коллеги отца. Осуждения на них было немного — больше недоумения, усталости, печали. Многие сожалели, что мои действия привели меня сюда. Не могу сказать, что я совсем не разделял их чувств.
Верховный Старший медленно заговорил.
— Ройт, сын Вилириана, из рода Айнхейн! Обвинения тебе, пошедшему против воли Хаоса. Первое из них: ты не пожелал встать над Законом, хотя был способен на это. Кара за это: отныне ты склонишься перед Законом, как слабейший. Ты отверг Хаос, и теперь проведёшь жизнь, подчиняясь Порядку. Я, как сильнейший из сильных, назначаю тебе меру наказания: ты, Ройт, сегодня подчинишься суду.
— Ылч Еал Ндону Дуге, — медленно проговорил мой отец.
Право для сильного — закон для слабых. Я слаб, и подлежу суду.
Первая Максима Хаоса произнесена. Хотя я и прочёл вчера, что с этого начинается Алый Суд, мои кулаки сжались сами собой, а перед глазами поднялась красная пелена гнева. Для хаосита нет больше унижения, чем смирить свою волю. Это то, чему меня учили всю жизнь, то, во что я верил — большую часть жизни. Пара лет с друзьями в кварталах Порядка не вытравили из меня алой гордыни. Слова отца провели черту, отделяющую меня от Алых, и это был болезненный удар. Но это суд. И я теперь кое-что знаю о правилах суда Хаоса.