Порнограф
Шрифт:
Мама не хотела идти на кладбище, да бабки приневолили, и я углядел на её лице, покрытом дешевыми жемчужинами дождя, выражение муки и смиренной обреченности. И мне вдруг представилась вся моя будущая жизнь в местности, изрезанной рванными оврагами, поросшими лопухами и чертополоховым бурьяном. И понял, что повторю жизнь отца. И, быть может, смерть моя?..
Наверное, тогда у Ванька Лопухина впервые возникло желание бежать из проклятых, гибнущих мест, где даже почва расходилась по меридиановым швам, вываливая наружу, как кишки, подземную фауну и флору.
Мой час прощания с малой, прошу прощения за патетику, родиной наступил, когда был призван в ряды армии. Меня проводила вся деревня и так, что осознал я себя полноценным гвардии рядовым войскового диверсионного спецподразделения быстрого реагирования «Выстрел», когда меня по приказу Отца-командира кинули в водоем для общего отрезвления организма. А дело было осенью и плавал я хорошо, и поэтому сумел перепахать стылое озерцо и дать деру.
Разумеется, меня поймали (с помощью вертолетов), но поскольку я, молодой боец, не успел дать клятву по защите Отчизны от её всевозможных врагов, то будущего диверсанта крепко попинали и отправили на гауптвахту, где за пятнадцать суток его мозги у хлорированной параши протрезвели до состояния медной пряжки с разлапистой звездой. Потом начались ратные будни, похожие на бесконечную кошмарную дрему — из нас вышибали гражданскую дурь, выделывая из пушечного мяса вояк, повторюсь, специального назначения.
Поскольку я давал подписку о неразглашении военной тайны, то скажу лишь одно: из нас лепили солдат удачи, способных выполнить любой приказ командования в любой точке земного шарика. И это не шутка. Какие могут быть шутки, когда несколько бойцов были комиссованы по состоянию здоровья, как психического, так и физического. Нас учили выполнять задание и выживать в экстремальных условиях. Мы прошли тысячи километров по тайге, горам, пустыне; наши группы «освобождали» от возможных террористов атомные станции, стратегические железнодорожные узлы, ракетные шахты и проч. Безусловно, армейская наука пошла мне на пользу — я научился относиться к жизни со здоровым оптимизмом и радостью. И брать от нее, мимолетной, все, что можно взять, даже рискуя собственной шкурой и репутацией. То есть вместе с уверенностью в свои физические силы я сумел сохранить свою стержневую черту — разгильдяйство.
Два года службы полностью выветрили из меня дух провинциального патриотизма. К тому же наша в/ч находилась в подмосковном местечке Р. и редкие увольнительные прогулки по столичным площадям, улицам, аллеям и паркам окончательно утвердили в мысли, что свою судьбу нужно искать здесь, в белокаменной, матери всех городов.
Судьба благоволила ко мне. Девушка Асоль вошла в вагон подземки, ровно гриновская героиня в грязную волну, но никто из пассажиров и моих дремлющих сослуживцев-приятелей её не заметил, кроме меня. Я поспешил подняться и моя макушка, защищенная, правда, парадной фуражкой, влепилась в металлический поручень. Голова удар выдержала, а поручень — нет: малость изогнулся.
— Ой, — сказала девушка на мое любезное приглашение, — я на следующей выхожу.
— И я тоже, — признался, чувствуя, как стрела амура пронзила меня насквозь: от макушки до пят, — если вы не возражаете?
Девушка не возражала, воочию видя такого хватского ухажера со стальным штык-ножем.
Словом, мы романтично познакомились, чтобы потом поспешно жениться, поскольку на свет Божий рвалась нетерпеливая Мария. Затем меня уволили по приказу Министра обороны и я полностью поступил в распоряжение тещи, с которой мы тут же начали вести бои местного значения. За передел мира в пятикомнатной квартире дома сталинской эпохи гигантомании. Поскольку мать жены была уверена, что Асоль стала жертвой проходимца, посягающего на самое святое — жилплощадь, то ненавидела его от всей своей радушной души. Нам, молодоженам, выделили одну полутемную комнатенку с прекрасным видом на Садовое кольцо, где автомобильное коловращение было нескончаемое, как вечный двигатель имени Ивана Кулибина. С одной стороны можно было заниматься любовью всю ночь напролет. Никаких проблем. А с другой — такое чувство, что лежишь на проезжей части в качестве частично передавленного прохожего. Конечно же, обидно чувствовать себя изгоем, позабывшего напрочь тишину родного края. Тем более я уже грыз науку на журфаке, и профессор Воскресенский нервничал, видя на своих знаменитых лекциях храпящего молодого человека. Пришлось вести военные действия на всех семейных фронтах. Баталии проходили с переменным успехом. Полковник в отставке и маленькая Машка блюли нейтралитет, обоим им было хорошо — дед, выгуливая внучку в коляске, похожей на самоходку, знакомился с современной действительностью при помощи газеты всего греческого трудового народа «Правды». Я же и теща хорошо понимали: в ближнем бою победит тот, кто завладеет знаменем полка, в смысле, перетянет Асоль на свою половину.
Надо ли говорить, что ночь и жена полностью принадлежали мне. Я выполнял свои обязанности мужа, как боец спецназначения приказ высшего командования о захвате АЭС в штате Флорида. Изнеможенная бесконечными звездными оргазмами супруга под утро клялась в любви и верности, да наступал новый день и все мои нечеловеческие усилия…
Продолжалось все это больше года и первым, каюсь, не выдержал я. Простите, отцы-командиры, повинился, но надо выбирать: либо журналистика, либо погибель от полового истощения и кладбищенский участок с тенистой аллеей.
Я приплелся в ректорат, поплакался там в жилетку премиленькой зам. декана по хозяйственной части Катеньке Николаевне Лямзиной, отвечающей за обустройство студентиков в общежитие, и скоро был поселен в двухместный «пенал» с унылым Шууданом,
Первый месяц в «пенале» я спал, как солдат после Победы, потом привел в гости зам. декана, чтобы отблагодарить её за независимость от семейных пут. Всем своим восстановившимся боевым потенциалом. Катенька Николаевна поначалу стеснялась чурбанчика с гляделками, а после пообвыкла к этой экзотической статуэтки, и проблем у нас не возникало. При активном соитии. Более того, молва то ли о моей фантастической потенции, то ли о моем магическом соседе необыкновенно возбудила моих будущих коллег (женского рода) и началось паломничество. В мою койку. Скоро я вновь почувствовал себя солдатом удачи, выполняющего утопическое задание высшего командования, и вернулся в лоно семьи. Через неделю любви и согласия снова начались напряженные военные действия по всем фронтам, и я отступил на заранее подготовленные позиции — в окоп «пенала».
Весь этот сумбур вместо жизни продолжался ещё год и в конце концов дело закончилось тем, что полковник в отставке, используя свои давнишние связи в Минобороне, «подарил» комнату молодой семье; что, впрочем, не спасло её от закономерного распада, как Римскую империю, где нещадно использовали рабский непродуктивный труд.
И теперь я имею то, что имею. Суетно-мелочную жизнь в мегаполисе, где каждый, как утверждают оптимисты, может себя реализовать. Не знаю-не знаю. Такое впечатление, что меня, лапотного Ванька, подпустили только к каменному забору, за которым сквозит в деревьях вишневого сада барская усадьба с колоннадами; там по утрам пьют горький кофе, музицируют на лакированном рояле, да изъясняются на незнакомом птичьем языке. А меж деревьями носятся, заливаясь сладким смехом, господские детишки в чистеньких батистовых костюмчиках. И наворачиваются горючие слезы у Ванечки, и чувствует он первую классовую ненависть к господам, мечтая отловить фартового барчука под чистой вишней да отвалтузить его от всей своей обделенной души.
С этим позитивным видением расквашенных носов и заполошного ора я проснулся. В коридоре алкаши, мои современники, дубасили друг друга. С угрюмой настойчивостью. И тот, кого били больше, надсаживался, требуя уважения к своей потасканной личности.
Я зевнул — так проходит жизнь. В борьбе за свои личные интересы. Эх, почему меня не угораздило родиться, например, на коралловых островах, где все равны и братья. А если кого и жарят на вертеле, то исключительно по причине уважения.
Мысль о вкусной и здоровой пище подняла меня. Часы утверждали полдень. В солнечном потоке вяли цветы из сочинского дендрария. Я почувствовал себя заживо похороненным. Однако в отличии от безразличного к своему состоянию покойнику у меня трещала башка и поднывала душа. Нет, так жить нельзя, в который раз повторял я, топоча с чайником на кухню. Коридор был подозрительно пуст — все ушли на трудовой промысел? Мимоходом потукал в дверь Софочки, а вдруг князь Сосо Мамиашвили забылся под её сдобным телом. Гневного мата в ответ не последовало и я продолжил путь. Александра тоже отсутствовала в своей светелке. Странно, куда это все запропали? Может, объявили общую эвакуацию на планеты, более пригодные для жизни, а я не заметил. Черт знает что! Ну и времена — каждый занят бессмысленной добычей копейки, а по душам попздить? Власть, мать их говноедов, рыжих, плешивых и кудрявых, прекрасно знает, что делает: кинула своих граждан в бурлящее море капитализма, мол, выплывайте, захребетники, сами, а мы поглядим с капитанского мостика Кремля на ваше трепыхание. Само собой разумеется, многие заполоскались в нечистой пене пустых преобразований, теша иллюзиями мнимого благополучия. А кто будет думать о душе, срань буржуйская? А? Не слышу ответа. Его и не будет. Почему? Отвечаю: измельчали людишки, измельчали. И я, повинюсь, вместе с ними. А ведь прежде царапал стишата, и неплохие, блядь, говорят:
«Любому царю что хочу говорю.Богат я безмерно, стихами сорю.А вот подо мною больная планета — беда для поэта.Устремляюсь в глубинку,к пропитанным стужей,протянувшимся к долу ручьям.Вдохновляюсь горой, присосавшейся к небу,и дроблюсь я на множество „я“,чтобы расставить их всюду и почувствовать мира трехмерность.Звон пустот, бытия эфемерность прошу не ищите меня!Мне птица лесная родня…Вдали от людей можно пить из ручья,у августа тучного красть плоды и с удочкой тихо стоять у воды,иль в небо входить,как в бездонную бочку,и мир завоевывать без солдат в одиночку.» [3]3
Стихотворение С. Каратова.