Порнограф
Шрифт:
По словам моих друзей тактика простая: присылаем господину Жохину, такая вот фамилия слуги народа, компрометирующее его фото, мол, получите и ответьте на наш запрос о возможном сотрудничестве.
— А если нас отправят в известное местечко, откуда мы все вышли, как Ис. Христос из пещеры?
— Ты бы отправил? — спросил Сосо.
— Конечно, — не задумываясь, ответил я.
— Тебе терять нечего, лопух, — занервничал Могилевский, — кроме собственных цепей и кота, а ему есть что — привилегии, почет и уважение, поездки туда-сюда и прочие прелести жизни.
— Представим,
— Надо подумать, — почесал затылок Миха. — Дело новое, щекотливое.
— Он согласился, допустим, — продолжал я. — А где негативы?
— Цок-цок, Ванечка, — и князь Мамиашвили вытащил из кармана пиджака кассету. — Ты плохо думаешь, да? Нам чужого не надо.
— Ишь, сукины дети, — покачал головой. — Приготовились, как пионеры на смотр. Только это мне напоминает Тимура и его блядскую команду.
— В каком это смысле?
— В самом прямом, друзья мои, — ответил я. — Дилетанты мы, любители. Какой сегодня слуга народный не бандит или не прячется под «крышей»? И какая депутатская сволочь не трахается? И какую не трахают? Падение нравов, господа! Разложение нации. И голая жопа Жохина общественность не будет волновать, равно как и его самого. Отмахнется, в лучшем случае. А в худшем — поднимет братву, и сделают из наш рагу.
— Вот таки не стращай, рифмоплет, — вмешался Могилевский. — Красиво все, да у меня тоже таких братишек.
— И у меня, — посчитал нужным заметить Сосо. — И даже воры в законе, да?
— А я про другое толкую, господа. Если уж мы решили заняться столь низким занятием, как шантаж, то и причина для него должна быть более значимая, чем зад, за который нам и гроша ломаного…
— Красиво излагаешь, генацвале, — заметил князь. — Но я не понимаю, что хочешь сказать?
— Он хочет сказать, что гола задница уже играет малую роль в истории нашего государства, — резюмировал господин Могилевский. — И я должен согласится: мелковат шантаж. На пять золотых. Каждому по монете, если считать девочек? И мазаться в говне?
Вопросы были справедливые, и требовали осмысления. Чтобы мыслительный процесс проистекал более инициативно и весело, князь Мамиашвили повторил фокус и через четверть часа мы уже поднимали стаканы с коньячной бурдой за то, чтобы все наши начинания случились успешными. А для этого надо выработать действенную стратегию наших действий, направленных по сбору компромата на любителей гимнастических упражнений в дорогих апартаментах, неизвестно кем оплачиваемых — не из народного ли кармана?
— Так выпьем же за народ, который терпит всех этих захребетников, провозгласил тост Сосо Мамиашвили. — Мы будем бороться… и бороться.
— С кем? — решил уточнить я. — С народом?
— С з-з-захребетниками, граф, — мрачно проговорил друг. — И кровопийцами.
— Князь, тебе больше не наливаем, — предупредил Могилевский. — Ваня красиво говорит, но если и ты туда же, меня стошнит. На бутерброды. — И начал мацать их. — Вот с сыром… икрой… ветчиной.
— Не переводи продукты, кацо.
— А ты не говори красиво, князь.
— Буду говорить, как говорю. У нас свобода слова и собраний.
— Бррг!
В
Услышав это, я едва не свалился на кота, стянувшего бутерброд с икрой. Из-под шнобеля уморенного чрезмерными дозами Михи Могилевского.
— И что вы там делали? — спросил Александру, поскольку Софочка, соскучившись, припала к устам князя, как путник к роднику.
— Ходили на разведку, — ответила. — А почему гуляем?
— По причине смены стратегической задачи, — признался.
— Что?
Пришлось взять на себя ответственную миссию изъяснить настоящее положение вещей, поскольку господин Могилевский завалился на бок и уснул праведным сном младенца, а Сосо и София, влюбленные, по признанию князя, как Дафнис и Хлоя, удалились в девичью горенку, чтобы послушать пастушью пастораль.
Александра же в целом одобрила мою концепцию, как народ планы обновленного правительства. Тогда я спросил: нужно ли ей влипать в сомнительную историю, которая неизвестно чем закончится? То ли победными звуками фанфар, то ли похоронным маршем?
— Победа будет за нами, — подняла рюмку. — Ты знаешь, Ванька, как противно жить по законам…
— По каким законам? — не понял. — По нашим?
— И по вашим и по нашим, — усмехнулась. — Не бери в голову, Ванька. И предложила. — Давай выпьем за любовь и наш трах-трах, — приблизила ко мне хмельное и красивое лицо, размытое, как на картинах французских импрессионистов в Лувре.
— Трах-трах? — мгновенно протрезвел я. — В каком смысле?
— Поцелуемся, дурачок, — засмеялась. — На брудершафт.
— Ааа, — выдохнул с облегчением.
— А потом мы пойдем в гости, — проговорила с макиавеллевской ухмылкой.
— К кому? — потерялся. — В час часа ночи? Прикинь, да? Хотя, конечно, можно.
— Ко мне, Ванечка, ко мне, хороший! — и, выпив рюмку коньяка, впилась в мои губы. И так, что показалось, целуюсь с горьковато-полынной степью. Перед грозой.
Вынужден умолчать о грозовой ночи, застигнувшей двух пилигримов в степи, чтобы девственницы республики, а также импотенты не удавились от зависти. Скажу аллегориями. Казалось, что мы с Александрой угодили в самый эпицентр искрящихся электрических разрядов. Они насквозь пробивали наши обнаженные тела, корчащиеся от страстного желания как бы защитить друг друга.
И когда нам не удалось увернуться от самого мощного разряда, то случилось то, что должно было случиться: ослепительная вспышка — и мы, визжащие, низвергаемся во мрак безграничного пространства и времени.
Проснулся от ощущения, что мне оторвали руки. И ещё кое-что. Покосившись, обнаружил рядом чудное творение природы, матери нашей, беспечно посапывающей на моей, пардон, деснице, затекшей за ночь. Что там греха таить, всякое случалось в моем богатом интимном житие, но такого… чтобы не я затащил койку, а меня?