Полуночное солнце
Шрифт:
Я смотрел в эти необычно глубокие карие глаза, и вдруг осознал, что ненависть — ненависть, которую, по моему мнению, эта девушка заслужила просто самим фактом своего существования — куда-то исчезла. Сейчас, когда я не дышал и не ощущал её запаха, мне было трудно поверить, что можно испытывать ненависть к кому-то столь уязвимому и слабому.
Её щеки начали заливаться краской, но она ничего не сказала.
Я не отрываясь смотрел в её глаза, сосредоточившись только на их вопрошающей глубине, и пытался игнорировать аппетитный цвет её кожи. У меня было достаточно воздуха
— Меня зовут Эдвард Каллен, — сказал я, хотя знал, что ей это известно. Просто вежливость диктует начать разговор подобным образом. — У меня не было возможности представиться на прошлой неделе. Ты, должно быть, Белла Свон.
Её лицо приняло озадаченное выражение: меж её глаз вновь пролегла морщинка. Она ответила на полсекунды позже, чем следовало бы.
— Откуда ты знаешь моё имя? — спросила она, голос её едва заметно дрожал.
Испугана до дрожи. Задаёт нелепые вопросы. Я почувствовал себя виноватым — она выглядела такой беззащитной. Я мягко засмеялся, зная, что этот звук обычно действует на людей успокаивающе. И опять-таки — был осторожен и не показывал зубов.
— О, я думаю, все знают твое имя. — Должна же она была понимать, что оказалась в центре внимания в этом бедном событиями месте. — Весь город ждал твоего приезда.
Она нахмурилась так, будто моё разъяснение не доставило ей удовольствия. Я предположил, что такой стеснительной особе, какой казалась она, излишнее внимание может быть неприятно. Обычно большинство людей испытывают прямо противоположные чувства. Несмотря на то, что они не хотят выделяться из толпы, они в то же время жаждут обратить внимание других на свою уникальность в общем единообразии.
— Нет, — сказала она, — я имела в виду, почему ты назвал меня Беллой?
— А ты предпочитаешь, чтоб тебя звали Изабеллой? — спросил я, сбитый с толку тем, что не мог уразуметь, к чему она клонит. Не понимаю. Она же сама много раз ясно выразила в свой первый день, что предпочитает имя "Белла". Неужели мне было бы так же трудно понять и всех других людей, если бы я не умел читать их мысли?
— Нет, мне нравится имя "Белла", — ответила она, слегка склонив голову набок. Выражение её лица — если я понял его правильно — колебалось между смущением и озадаченностью. — Но я думаю, что Чарли — я имею в виду, мой папа — называет меня за моей спиной Изабеллой. Поэтому все должны бы знать меня прежде всего как Изабеллу.
Её кожа порозовела еще больше.
— О, — только и смог выдавить я и быстро отвел взгляд в сторону.
Только теперь до меня дошло, что значил её вопрос. Поздравляю, мистер Каллен, с первым промахом. Если б я не подслушивал всех в тот первый день, то сейчас назвал бы её полным именем, как и все остальные. Она заметила разницу. Я почувствовал укол беспокойства. Она мгновенно и остро подметила мою оплошность. Довольно проницательно, особенно для того, кто, как я полагал, себя не помнит от страха вблизи меня.
И тут я обнаружил, что у меня есть проблемы поважнее, чем любые её подозрения на мой счёт, которые она, возможно, хранила за прочными защитными стенами своего сознания.
Я
А избежать дальнейшего разговора будет трудно. К несчастью для неё, то, что мы сидели за одним столом, делало нас партнёрами по лабораторным, и сегодня мы как раз должны будем работать вместе. Будет странно — и к тому же необъяснимо грубо — игнорировать её, вместе делая одну работу. Это только приведет её к ещё большим подозрениям и опасениям...
Я отстранился от неё так далеко, как мог, не передвигая стула, и повернул голову в проход между рядами. Собрался с духом, напрягся, а затем рывком втянул через рот полную грудь воздуха.
Ахх! Как же было больно! Даже не чувствуя её запаха, я мог ощущать её вкус на языке. Горло вдруг снова вспыхнуло. Жажда не уменьшилась ни на йоту по сравнению той, что была на прошлой неделе, когда я впервые почувствовал её аромат.
Я стиснул зубы и постарался взять себя в руки.
— Приступайте, — скомандовал мистер Бэннер.
Казалось, что повернуться к девушке, не отрывавшей взгляда от поверхности стола, и улыбнуться ей стоило мне всего самоконтроля, которого я добился за семьдесят лет упорной работы.
— Уступаю даме, партнёр, — предложил я.
Она подняла на меня взор, и вдруг побледнела, а глаза её раскрылись шире. Что-то было не так с моим лицом? Девушку перепугало его выражение? Она молчала.
— Ну, если хочешь, я могу начать, — тихо сказал я.
— Нет, — ответила она наконец. Её щёки из бледных сделались вновь розовыми, а потом и красными. — Я начну.
Я сделал вид, что поглощён осмотром оборудования, находившегося на столе: вот потрепанный микроскоп, вот коробочка со срезами... Лучше уж смотреть на это, чем наблюдать прилив крови к её тонкой коже. Я сделал ещё один короткий вдох сквозь зубы и скорчился: моё горло опять воспламенилось.
— Профаза, — сказала она после быстрой проверки. Она принялась убирать препарат, хотя удостоила его лишь поверхностного внимания.
— Не возражаешь, если я взгляну? — Я инстинктивно потянулся остановить её руку, чтобы она не убрала срез. Как глупо: я забыл, что не являюсь таким же человеком, как она! В ту же секунду я почувствовал, как её жар обжёг мою кожу. Меня как будто тряхнуло током — её рука, которую она тут же поспешила выдернуть из-под моей, показалась мне гораздо горячее обычных 36,6 градусов. Огонь прожёг мою руку до самого плеча.
— Прости, — пробормотал я сквозь стиснутые зубы. Не зная, куда спрятать глаза, я схватил микроскоп и уставился в окуляр. Она была права.
— Профаза, — подтвердил я.
Я всё ещё чувствовал себя слишком неловко, чтобы взглянуть на неё. Дыша как можно тише сквозь сжатые зубы и стараясь не обращать внимания на жгучую жажду, я сосредоточился на простой задаче: записать результат опыта в соответствующей графе и затем заменить первый срез на следующий.
О чём она сейчас думает? Что она почувствовала, когда я коснулся её руки? Наощупь моя кожа была отвратительно холодна. Неудивительно, что девушка притихла.