Полуночное солнце
Шрифт:
В ней напрочь отсутствовал эгоизм.
И когда я это понял, тайна личности за непроницаемой завесой молчания её разума стала приоткрываться мне.
— Мне кажется, это несправедливо, — сказал я и передёрнул плечами, стараясь держаться непринуждённо, чтобы она не догадалась, с каким напряжённым вниманием я ловлю каждое её слово.
Она засмеялась, но смех вышел невесёлым.
— А тебе никто не говорил, что жизнь вообще несправедливая штука?
— Мне кажется, что-то в этом роде я уже слышал. — Я бы тоже посмеялся над
Она глянула на меня чуть озадаченно. Потом на короткий миг отвела глаза и тут же вновь вернулась ко мне.
— Вот и всё — только и промолвила она.
Но я ещё не был готов завершить разговор. Эта морщинка меж бровей, след её печали... Мне хотелось разгладить её кончиком пальца. Но дотронуться до неё я не смел. Опасно. По многим причинам.
— Ты стараешься не подавать вида... — Я говорил медленно, обдумывая мою следующую догадку. — ...Но держу пари, что ты страдаешь больше, чем хочешь показать.
Лицо её досадливо скривилось: глаза сузились, а губы, сжавшись, сдвинулись в сторону. Она отвернулась и уставилась на классную доску. Ей не понравилось, что моя догадка оказалась верна. Не в пример другим страстотерпцам ей не нравилось выставлять свои мучения напоказ.
— Я неправ?
Она едва заметно вздрогнула, но больше ничем не выказала, что слышала меня.
Это вызвало у меня улыбку:
— Думаю, что прав.
— Тебе-то что до этого? — она все ещё избегала смотреть на меня.
— Какой отличный вопрос, — признался я — скорее себе самому, чем отвечая ей.
Она была проницательнее меня: тогда как я барахтался на поверхности, слепо перебирая различные догадки, она проникала в суть вещей. Действительно — какое мне дело до подробностей её такой обычной человеческой жизни? И чем заняты её мысли, тоже не должно меня волновать. Вообще, мысли людей должны интересовать меня только в одном плане: защита моей семьи, всё остальное несущественно.
Вот это новость — кто-то оказался проницательнее меня. К такому я не привык. Видно, то, что я чересчур полагался на свой экстра-слух сыграло со мной злую шутку: я был вовсе не так восприимчив, как полагал.
Девушка вздохнула, всё ещё не отрывая досадливого взгляда от доски. Что-то в этой досаде было неуловимо комичное. Вернее, трагикомичное. Вся ситуация, весь этот разговор были странно трагикомичны. Ещё никому и никогда не угрожала от меня такая опасность, как этой девушке: в любой момент я, до смешного поглощенный разговором, мог забыться, вдохнуть через нос и наброситься на неё, не успев себя остановить — а она была раздражена тем, что я оставил её вопрос без ответа.
— Ты сердишься на меня? — спросил я с улыбкой — до того всё это было абсурдно.
Она вскинула на меня глаза, которые тут же, казалось, попали в плен моего пристального взгляда.
— Да нет... Я скорее сержусь на саму себя. У меня всё на лице написано, недаром
Она недовольно нахмурилась.
Я уставился на неё в изумлении. Она считала, что я видел её насквозь, и это её огорчало. Невероятно... Я ещё в жизни никогда не прилагал столько усилий, чтобы понять кого-то. Впрочем, речь не о жизни, а о существовании. Жизни как таковой у меня не было.
— Напротив, — возразил я со странным чувством подстерегающей меня опасности, которую пока не способен был увидеть. У меня появилось пугающее предчувствие, от которого я почувствовал себя как на иголках. — Я нахожу, что эту "открытую книгу" невероятно трудно читать.
— Тогда, должно быть, у тебя отличные способности к чтению. — Опять она своей догадкой попала точно в цель.
— Обычно да, — согласился я.
И тут я улыбнулся ей широчайшей улыбкой, оскалив все свои сверкающие, острые, как бритва, зубы.
Глупость с моей стороны, конечно, но мне, неожиданно для себя самого, отчаянно захотелось как-то предостеречь девушку. В ходе беседы она неосознанно придвинулась ко мне. Подаваемых мною маленьких сигналов и знаков было достаточно, чтобы нагнать страху на любого человека, а на неё они, похоже, не действовали. Почему она не отпрянула от меня в ужасе? Тёмная сторона моей личности, безусловно, не осталась для девушки тайной, и развитая, как я подозревал, интуиция должна была предупредить её об опасности.
Я не успел увидеть, произвело ли моё предупреждение ожидаемый эффект. Мистер Бэннер попросил у класса внимания, и она тотчас же отвернулась от меня. Похоже было, что она слегка обрадовалась невольному вмешательству учителя, так что, надеюсь, моё предупреждение не совсем пропало впустую.
Она всё больше околдовывала меня, как я ни старался вырваться из тенёт её очарования. В моих интересах было держаться подальше от Беллы Свон. Или, скорее, в её интересах было, чтобы я держался от неё подальше. И всё-таки, я уже мечтал о возможности поговорить с нею опять. Мне хотелось больше узнать о жизни Беллы до её переезда в Форкс, о её матери, об отношениях с отцом — обо всех на первый взгляд незначительных деталях, которые, однако, могли бы многое мне раскрыть в её характере. Но каждая секунда, что я проводил с нею, влекла за собой неоправданный риск для её жизни.
Вот, как, например, сейчас: с отсутствующим видом она встряхнула своими густыми волосами как раз в тот момент, когда я позволил себе очередной быстрый вдох. Особенно плотное облако её запаха ударило мне в глотку.
Опять я был сражён, как стенобитным ядром. Как в первый день, от жгучей сухости в горле мой мозг заволокло туманом. Вновь мне пришлось ухватиться за стол, чтобы усидеть на месте. Но в этот раз я контролировал себя чуть лучше, во всяком случае, ничего не сломал. Монстр взревел, но моя боль не доставила ему злобной радости. Он был крепко скован — не вырвется. Пока.