Полуночное солнце
Шрифт:
Если от окружения девушки исходили мысли, которые не были непосредственно о ней, то я их игнорировал.
Майк планировал после школы поиграть в снежки: похоже, он не подозревал, что снег уже превратился в дождь. Порхание мягких хлопьев снега по крыше превратилось в ровный стук капель. Майк что — глухой? Не слышит разницы?
Когда время ланча закончилось, я остался сидеть на своем месте. Народ потянулся к выходу, и я поймал себя на том, что стараюсь выделить звук её шагов
Мои родственники также не стронулись с места. Они ждали, что буду делать я.
Пойти в класс и сесть рядом с той девушкой, вновь подвергнуться мощнейшей атаке изумительного аромата её крови и почувствовать тепло её тела в воздухе, окутывающем мою кожу? Хватит у меня сил? Или на сегодя достаточно?
— Я... я полагаю, всё будет в порядке, — нерешительно сказала Элис. — Ты принял окончательное решение и не отступишь от него. Я считаю, что ты выдержишь этот урок.
Но Элис прекрасно знала, как быстро можно отступиться от сколь угодно твёрдого решения.
— Зачем так себя насиловать, Эдвард? — спросил Джаспер. Хотя ему и было неловко радоваться тому, что роли поменялись и сейчас слабаком был я, он всё же испытывал крохотное удовлетворение — совсем чуть-чуть. — Иди домой. Тише едешь — дальше будешь.
— Да подумаешь, дело великое! — не согласился Эмметт. — Одно из двух: он или убьет её, или нет, но покончит с этой тягомотиной. Хватит волынку тянуть, в самом деле.
— Я не хочу пока переезжать, — заныла Роуз. — Я не хочу начинать всё сначала. Мы почти окончили школу, Эмметт. Наконец-то.
Я не знал, на что решиться. С одной стороны, я жаждал встретиться с испытанием лицом к лицу, а не снова спасаться бегством. С другой стороны, напрягаться из последних сил тоже было неразумно. На прошлой неделе Джаспер оказался на грани срыва из-за того, что долго не ходил на охоту. Не совершаю ли и я сейчас такую же непростительную ошибку?
Я не хотел срывать мою семью с насиженного места. Никто из них не скажет мне за это спасибо.
И ещё: я хотел пойти на биологию. Я ощутил неодолимое желание вновь увидеть её лицо.
Вот это и определило мое решение. Любопытство, вот оно что. Я был зол на себя за то, что не мог обуздать его. Разве я не обещал себе, что не допущу, чтобы молчание её разума заставило меня чрезмерно заинтересоваться ею? И пожалуйста, вот он я, заинтересованный так, что больше уже невозможно.
Я хотел узнать, о чём она думает. Её разум был закрыт, но глаза были очень выразительны.
— Нет, Роуз, я думаю, что всё и вправду будет хорошо, — сказала Элис. — Видение... оно как будто стало отчётливее. Я на девяносто три процента уверена, что ничего плохого не случится, если он пойдет в класс. — Она пытливо вгляделась в меня, стараясь понять, что же изменилось в моих намерениях, раз её видение будущего стало более точным.
Достаточно ли одного любопытства, чтобы сохранить жизнь Белле Свон?
Эмметт был прав — зачем тянуть волынку? Покончить со всем либо так, либо этак! Я встречусь с соблазном с открытым забралом.
— Идите в класс, — приказал я, стремительно вставая из-за стола. Повернулся и зашагал прочь от них, не оглядываясь. Я слышал беспокойство Элис, осуждение Джаспера, одобрение Эмметта и раздражение Розали, несущиеся мне в след.
Я помедлил возле двери класса, набрал полные лёгкие воздуха и ступил в маленькое тёплое помещение.
Я не опоздал. Мистер Бэннер всё ещё раздавал оборудование для сегодняшней лабораторной. Девушка сидела за моим... за нашим столом, вновь склонив голову, уставившись в тетрадь, в которой выводила какие-то каракули. Подойдя, я внимательно всмотрелся в набросок: для меня представляло интерес даже такое незатейливое проявление её сознания — но ничего не уразумел. В рисунке не было смысла — всего лишь беспорядочно перепутанные петельки и завитушки. Может, она выводила узоры чисто автоматически, а думала о чём-то совсем другом?
Я намеренно излишне резко отодвинул свой стул, так что он проскрежетал по линолеуму: людям не нравится, когда к ним подкрадываются бесшумно.
Я понял, что она услышала звук: она не подняла глаз, но её рука дрогнула и пропустила завитушку, из-за чего рисунок стал каким-то неуравновешенным.
Почему она не подняла глаз? Скорее всего, напугана. Я должен сделать всё, чтобы на этот раз оставить по себе совершенно другое впечатление. Пусть думает, что всё происшедшее раньше — лишь продукт её воображения.
— Привет, — тихо сказал я. Тон голоса, который я использовал, был специально предназаначен для случаев, когда мне нужно было, чтобы люди чувствовали себя свободнее в моём присутствии. Своё обращение я сопроводил искусно выстроенной, не обнажающей ни единого зуба любезной улыбкой.
Вот теперь она вздрогнула и подняла взгляд. Её широко раскрытые карие глаза выражали испуг, растерянность и были полны множества молчаливых вопросов. То же выражение, что застилало мне взор на протяжении всей прошлой недели.