Полина
Шрифт:
– Импрессионизм, – вещал дедушка с набитым ртом, – это единственное правильное направление из всех, что дало нам искусство. (Если бы я имела за этим столом право голоса, я бы с деланной невинностью поинтересовалась, был ли он в детском садике, а после его положительного ответа спросила бы, неужели его там не учили, что говорить с набитым ртом неприлично). – Он уже отступил от прокрустова ложа классицизма и пока не добрался до анархии модернизма. Золотая середина… гм-м…
Он закашлялся. Я сразу потеряла интерес к его речи. Искусство никогда не было моим коньком.
А
Я с опаской оглядела присутствующих и успокоилась; оратора никто не слушал. Он был из тех людей, которым главное – говорить, неважно, воспринимает ли кто-нибудь его слова.
Кстати, а по поводу импрессионизма – это довольно дельная мысль, надо бы запомнить. И про прокрустово ложе классицизма и про анархию модернизма – всё верно, могу подписаться под каждым словом.
Последним, кто меня заинтересовал, это был плотный мужчина в сером свитере, лет, наверное, сорока-сорока пяти. Верхняя половина лба у него была очень белой, нижняя – сильно загорелой. Это – главный признак, по которому можно отличить звездолётчика от прочих смертных. Из-за такого характерного загара некоторые невежливые люди называют космонавтов обезьянами.
Меня заинтересовала не столько его профессия (не совсем обычная, однако довольно распространённая), сколько поведение. Незнакомца, казалось, так же, как и меня развлекало всё, происходящее за столом. Он не участвовал в общем разговоре, спокойно обедал, как-то свысока оглядывал окружающих. На миг его глаза задержались на мне. Я невольно поёжилась и опустила взгляд, словно мышка перед удавом. Очень неприятно чувствовать чьё-то моральное превосходство.
Неожиданно совсем рядом прозвучало знакомое название. "Галактические финансы". Я насторожилась и прислушалась к разговору. Говорила высокая чопорная дама, по всем признакам напоминающая старую деву.
– … И, что самое интересное, на его персональном счёте обнаружилось больше десяти миллионов рублей! Это как же он их заработал?
– Мешки по ночам разгружал! – Сострила сидящая рядом женщина средних лет с сильно завитыми волосами.
– Я Вам скажу милочка, – перебила её сидящая рядом старуха, – что нам пудрят мозги. На самом деле все тамошние Навигаторы спят и едят на золоте. И об этом все давным-давно знают. А главный-то Сенатор столько нахапал, что его свои же и сдали!
– Ну, наконец-то, Сенатор арестован!
– Это для нас, для черни. – Последнее слово старуха произнесла таким тоном, что стало ясно, что себя она "чернью" ни в коем случае не считает. – На самом деле, он сидит у себя в резиденции, попивает кофе и смеётся над нами.
Наглая ложь! Я чуть было не вскочила с места и только большим усилием воли сдержала себя в руках.
Однако эти слова заставили меня задуматься. Даже после этих слов на меня не обратили внимания! ВООБЩЕ! Но этого же просто не может быть! Неужели никто не знает, кто я такая?
В конце концов, даже если я ошиблась номером дома и попала не туда, неужели никто из них не смотрит телевизор?! Не скажу, что я звезда экрана, но единственная дочь сенатора Земли
Я почувствовала себя самозванкой. Даже обед, с гастрономической точки зрения, перестал меня интересовать; кусок в горло не лез. Какой уж тут обед, если с минуты на минуту может появиться настоящая Полина, которую они ждут! И тогда всё раскроется. Ни разу в жизни со мной не происходили такие казусы.
Теперь я деланно-внимательно рассматривала клубни картошки, лежащие у меня в тарелке, и не имела смелости даже на миг поднять глаза, опасаясь, что меня могут узнать. Так какую же Полину они в конце-концов ждали?!
Жуть!
Я едва дождалась окончания трапезы.
Когда все зашумели и стали подниматься из-за стола, ко мне подошла хозяйка.
– Полиночка, пойдём, я провожу тебя в твою комнату.
Я молча подчинилась и поплелась вслед за ней. Я была совсем не в том состоянии, чтобы проявлять инициативу и мечтала только об одном: быстрей бы всё это закончилось. Больше всего мне хотелось остаться в полном одиночестве и привести свои мысли в порядок.
– Мишель! – Позвала хозяйка. (Я даже не представляю, как её зовут!!) – У тебя в комнате две кровати?
Рядом появился мальчик, который "медитировал", сидя за обеденным столом.
– Две, – подтвердил он, впервые посмотрел на меня, и я сразу поняла, что он меня узнал. В его взгляде я прочитала знакомые эмоции: страх, восхищение, недоверие, что-то ещё такое, что трудно выразить общедоступными словами.
Хоть кто-то меня узнал. Приятно, конечно, но не вовремя. Именно сейчас я бы предпочла остаться инкогнито.
Мы, втроём, пошли наверх. И только когда я поднималась по лестнице, до моего сознания дошёл факт: если хозяйка спрашивала про две кровати, это значит, что я буду жить в одной комнате с этим пацаном?! Неужели хозяйка не понимает хотя бы того, что он – мальчик, а я – девочка?
– Простите…
– Да, милая моя?
Я не представляла, как сформулировать проблему, и, чтобы не молчать, очень вовремя вспомнила про оставленную около калитки сумку
– У меня там багаж кое-какой остался…, – вместо этого пробормотала я.
– Где?
– Около калитки. У сумки … колёсики сломались…
Я была сама себе противна в эту минуту.
– Томас!
– Я здесь, дорогая.
Откуда-то появился тот самый дедушка – любитель искусства, который разглагольствовал, сидя за столом. Сейчас в своём фраке, с бабочкой на фоне потёртого и пыльного настенного ковра, он выглядел ещё более нелепо.
– Принеси сумку. Она около калитки на улице.
В новой обстановке более остро чувствуешь мельчайшие детали, на которые не обращаешь внимания в повседневной жизни. Я, наверное, на всю жизнь запомнила каждую ступеньку в крутой скрипучей лестнице, по ней мы шли на второй этаж; приторный запах кухни, волнами поднимающийся снизу; засаленные тесёмочки фартука у хозяйки, которые маячили у меня перед глазами (та шла двумя ступеньками выше).