Полина
Шрифт:
– Вот – сюда!
Я очутилась между двумя дедушками. Точнее, один из них был дедушка, а второй – грузный дядька в летах, на голове у него была обширная лысина. Сначала я долго рассматривала эту лысину, гладенькую и розовую, словно попка младенца, и только после этого обратила внимание на то, что именно здесь едят.
Никогда бы не подумала, что за столом с вареной картошкой и обычной селёдкой можно устроить такое пиршество! Ещё тут стояли бутылки с чем-то, очень напоминающим квас, банки с простоквашей, кое-какие салаты, всяческие приправы.
Я никогда не считала себя сибариткой: могу съесть всё, что
И даже после этой робинзонады, когда папа наконец-то появился, я бросилась ему не шею и ни единым словом не упрекнула в происшедшем. Напротив, у меня не осталось никакого неприятного осадка. Жить в полном одиночестве, на необитаемом острове, без привычных удобств, оказалось легко и просто
Сейчас же, сидя за обеденным столом и разглядывая предлагаемые блюда, я почувствовала себя не очень уютно. Всегда полагала, что картофель можно употреблять в виде пюре, максимум – нарезанным тоненькими ломтиками. Здесь же, на столе, в глубоких пластиковых тарелках громоздились горы целых, абсолютно не очищенных от кожуры клубней! Я была в таком смятении, что, к примеру, могла бы не удивиться, окажись они сырыми. Хорошо, что кому-то пришло в голову их сварить.
Про селёдку могу сказать то же самое.
Я привыкла кушать тоненькие аккуратные ломтики, купленные в магазине. Но когда на общей тарелке лежит целая, словно только что вытащенная из воды рыба, со всеми анатомическими подробностями, включая открытую в беззвучном крике пасть и вытаращенные от ужаса глаза, а окружающие, нимало не смущаясь, с намерением съесть, огромными кухонными ножами анатомируют это существо, которое каждой клеточкой своего тела кричит, что когда-то было живым – всё это здорово нервирует.
Забыла сказать ещё кое-что. Я была голодна. То, чем кормил меня Пьер, нельзя назвать едой в полном смысле этого слова. Более чем уверена, таксист даже не подозревал, что у суперов, в отличии от обычных людей, более активный обмен веществ. Если простому малышу на завтрак достаточно съесть тарелку манной каши, пару бутербродов и выпить стакан чая, супер съедает три тарелки каши, десяток бутербродов и выпивает полтора литра чая, после чего остаётся слегка голодным.
Именно поэтому, преодолев все возможные и невозможные психологические барьеры, я влилась в толпу. Выражаясь более точным языком, я начала вести себя так же, как остальные. С точки зрения этикета… Эх, какой уж там этикет! Я положила себе в тарелку большой кусок солёной рыбы, несколько картофелин, и стала их прямо руками окунать в масло и есть. Благо, на меня никто не обращал внимания. И, не знаю почему, оказалось намного вкуснее, чем если проводить трапезу по всем правилам.
На Земле у меня есть хороший знакомый,
Увидев, что на меня никто не обращает внимания, я начала оглядывать сидящих за столом. В этом доме я предполагала прожить неопределённое время; было бы не плохо сразу прикинуть, с кем тут можно сойтись, а с кем – даже не стоит пытаться.
Три девушки от пятнадцати до восемнадцати – их я сразу отмела, с такими не стоит и пробовать знакомиться. Не обязательно быть психологом, чтобы понять, что девушки в этом возрасте увлечены или сами собой или парнями; а если и выбирают себе подруг, то из сверстниц; вдобавок ко всему, из тех, на фоне которых они будут "смотреться". Не хочу хвастаться, просто констатирую факт: я для них слишком красива.
Ещё за столом присутствовали два ребёнка, лет восьми-девяти, одинаковых, словно две капли воды, тоненькие, рыжие, смешливые, с длинными до плеч волосами. Я даже не сразу поняла, кто это, мальчики или девочки. Впоследствии оказалось, что они двойняшки, один – мальчик, вторая – девочка. Про себя я отметила, что, пожалуй, к ним можно будет потом подойти, попробовать наладить контакт, вдруг что-то да получится. Малышам в таком возрасте, как правило, не хватает общения.
Мальчик лет двенадцати сидел на дальнем конце стола и задумчиво поглощал содержимое своей тарелки. По его отстранённому виду было понятно, что он навряд ли замечает, что кушает. Если, допустим, кто-нибудь отодвинул бы его тарелку и на её место поставил другую, думаю, он бы на это не обратил внимания.
"Ещё один", – отметила я.
Больше за столом детей не было.
Всего трое. Негусто.
Из взрослых можно было отметить двух-трёх человек. Во-первых, хозяйку, которая, словно большой дирижабль носилась по комнате, умудряясь никого не обделить вниманием. Она, несмотря на свои более чем внушительные размеры, двигалась с лёгкостью и маневренностью торпедного катера, расставляла на столе посуду, подносы, графины, убирала опустевшие блюда. У неё как-то получалось ничего не опрокинуть и даже не задеть, всё делать аккуратно и быстро.
Следующим моё внимание привлёк довольно колоритный дедушка во фраке и с бабочкой. Он чем-то походил на швейцара в дорогом отеле. В одной из книг я прочитала, что люди моего возраста склонны видеть во всех, кому больше тридцати, дедушек. В данном случае это был действительно дедушка. Я полагаю, ему было лет шестьдесят, может, даже чуть больше. Старик сидел во главе стола, на месте, которое в исторических фильмах любили занимать ветхозаветные патриархи, императоры, короли и прочие царствующие особы. Одет он был более чем изыскано, но в своём наряде, больше приличествующем дипломату на рауте, чем главе семейства за обеденным цитреанским столом, по сравнению с прочими людьми, одетыми обычно, он выглядел слегка нелепо.