Поглощённая

Смиттерман Мег

— Мое местоположение все это время было у тебя.

Он делает шаг ко мне, сжав челюсти.

— Ты не отвечала на мои вызовы. Насколько я мог судить, ты могла быть мертва.

Я вспоминаю сон, это медленное погружение в свою могилу. Это было приятно. Красиво. Правильно.

— А что, если бы и так? — говорю я, глядя поверх его плеча на простирающуюся дальше равнину, на темное пятно леса и бледно-лиловые очертания гор за ним. — Я бы предпочла умереть здесь, чем на корабле.

— Ладно, жуть ходячая, мы возвращаемся

в лагерь. — Он связывается с остальными по рации, сообщая, что я в безопасности и что мы идем обратно. Кладет твердую руку мне между лопаток, подталкивая вперед. — Пошли. Тебе нужно кое-что увидеть.

Я останавливаюсь. В его тоне есть что-то, похожее на нажатие на синяк.

— Ты нашел источник аномалии?

Он поворачивается ко мне.

— Да. Но это...

— Что это?

Он не смотрит мне в глаза. Затем вздыхает, кривя лицо, словно проигрывая борьбу с самим собой.

— На равнине к северу я нашел часть оборудования, оставленного экспедицией твоей матери.

Я моргаю, и вся моя бессмысленная дерзость улетучивается.

— Весь лагерь забит оборудованием, которое они оставили.

Он трет заднюю часть шеи, щурясь на небо.

— Это принадлежало твоей маме.

Камень падает мне в желудок.

— Оу.

— Ничего особенного, это рация. Но я подумал, что она должна быть у тебя. Она в лагере, если хочешь...

— Почему она была там? — спрашиваю я, как будто он вообще может это знать. Очевидно, моя мать ее уронила. В каком-то припадке. Или в панике. Убегая от чего-то. Или к чему-то. Причина могла быть любой, и ни одна из них не была приятной.

Наконец он снова ловит мой взгляд и смягчается.

— Слушай, Джонс, я даже гадать не берусь. И, честно говоря, мы никогда этого не узнаем. Но кое-что ставит меня в тупик.

Я киваю.

— То, как она могла излучать этот энергетический всплеск.

— В яблочко. Я ее еще не проверял, но это чудо, если батарея вообще работает.

— Да, — говорю я рассеянно. Я провожу костяшками пальцев по траве, бездумно ища утешения, и трава ласкает меня в ответ.

— Идем обратно, — решительно говорит Бен. — Остальные за тебя волнуются. Мы можем внимательнее рассмотреть рацию твоей мамы, если ты...

— Не хочу, — перебиваю я. От одной только мысли об этом меня тошнит. — В смысле, пока нет. Я всё еще...

Он похлопывает меня по спине, два резких хлопка — чисто мужское платоническое проявление поддержки.

— Понял. Не нужно ничего объяснять.

Почему-то его отсутствие любопытства меня задевает. Разве он не хочет знать? Остальному миру, похоже, всегда мало сплетен о моей маме.

— Это просто странно, — говорю я, глядя на траву.

Бен смотрит на меня.

— Да?

— Быть здесь. Знать, что она была здесь. И даже не знать точно, что произошло, кроме того, что показывали в новостях.

Он переносит вес на одну ногу, скрещивая руки на груди.

— Она тебе

так ничего и не рассказала.

Я качаю головой. Сейчас он отпустит какое-нибудь ехидное замечание. Или спросит, что, по моему мнению, произошло, или попытается копнуть глубже в травму моей матери.

Но он лишь вздыхает.

— Знаю, ты не хочешь об этом говорить. И я не буду тебя просить. Но я знаю, каково это — выйти из ада и получить ледяной прием от людей, которые должны быть на твоей стороне. Что бы ни случилось здесь все те годы назад, твоя мама — жертва. И ты тоже.

Я ощетиниваюсь.

— Я не...

— Я к тому, что это нормально — чувствовать себя дерьмово, — говорит он, примирительно поднимая руку. — Даже в этом великолепном месте.

Моя защита спадает, и я понимаю, что близка к слезам, пораженная его пониманием. За все мои тридцать один год мне никогда не позволяли чувствовать к маме то, что я хочу. Всегда речь шла о том, чтo я должна чувствовать: что я должна гордиться, быть благодарной или стыдиться.

Бен хлопает себя по бедру.

— Ну что, идем?

Я не могу сдержать улыбку.

— Идем.

Мы идем бок о бок обратно в лагерь. Мы ушли дальше, чем мне казалось, и я вся трепещу от того факта, что нахожусь наедине с Беном. Я искоса поглядываю на него. Его взгляд устремлен прямо перед собой, но время от времени он оглядывает местность — привычка, впечатанная в него на всю жизнь, подозреваю. Он держит руку рядом с табельным оружием: большой палец зацеплен за карман карго, а остальные пальцы висят в нескольких дюймах от пушки на бедре.

— Как думаешь, в кого тебе придется здесь стрелять? — спрашиваю я. Мне действительно хочется знать.

Он вздыхает — отрывистый выдох, почти похожий на смешок.

— Если ты сейчас пошутишь про деревья...

— Нет, мне просто любопытно. Ты обязан носить его с собой?

— Да.

— По закону?

Его губы дергаются в полуулыбке. Я тихо торжествую; мне нравится его удивлять.

— Это для нашей безопасности.

— Чтобы защитить нас от грызунов.

— Да.

Несколько мгновений мы идем молча.

— А как насчет травы?

Он хмурится, взглянув на меня.

— Травы?

Я вытягиваю руки ладонями вниз, лаская кожей изгибающееся зеленое море. Он наблюдает, все еще хмурясь, и останавливается. Я тоже останавливаюсь, глядя на него. Разве он этого не заметил? Разве не почувствовал, как она следует за нами, жадно наклоняясь в нашу сторону? Я упиваюсь выражением его лица, когда в его голове что-то встает на свои места.

— Она... движется, — говорит он, протягивая руку. Трава дрожит, реагируя на его прикосновение так же, как и на всех нас: с голодным благоговением. Он переворачивает руку, проводя костяшками пальцев по зелени, и у меня перехватывает дыхание. Я почти чувствую это: шершавость его рук, его мозолистые ладони на своей коже.