Под обломками

Андрес Кэти

Я знаю, она права. Я всё ещё не в форме, тело ноет, и жар в голове, может, и правда не только от неё. Но, блин, как же тяжело остановиться, когда она сидит передо мной, с этими припухшими губами и глазами, которые говорят больше, чем её слова.

— Ладно, — рычу, отстраняясь ровно настолько, чтобы не сорваться снова. Моя рука нехотя убирается с её бедра, но я всё ещё стою близко, чувствуя её тепло. — Но ты, Мышонок, не дразни меня так, если не готова. Я не святой.

Она смеётся, тихо, но звонко, и этот звук как нож — режет и лечит одновременно. Она сползает со столешницы, поправляя футболку, её движения чуть неловкие, но я вижу, как она старается держать себя в

руках. Её щёки всё ещё горят, и она отводит взгляд, но её улыбка не исчезает.

— Тогда веди себя прилично, Волков, — говорит она, прищурившись, но её голос дрожит от смеха. — И пей таблетки, а не воду из холодильника. А то я за себя тоже не ручаюсь.

Глава 28

Настоящее время. 5 января. Санкт-Петербург

Я просыпаюсь от мягкого света, который пробивается сквозь тяжёлые бархатные шторы, заливая комнату холодным серебром. Петербург за окном всё ещё спит под снежным покрывалом, и тишина в квартире кажется почти осязаемой, нарушаемой только слабым дыханием Артёма. Он лежит рядом, на спине, одна рука закинута за голову, другая покоится на груди, которая медленно поднимается и опускается. Его лицо спокойное, почти мальчишеское, без той привычной маски холодной уверенности, которую он носит днём. Волосы растрёпаны, тёмные пряди падают на лоб, и я ловлю себя на том, что хочу протянуть руку и убрать их. Но я не двигаюсь. Не хочу его разбудить.

Тихо приподнимаюсь. Вчерашняя ночь всё ещё гудит в голове, как эхо. Его руки, его губы, его хриплый голос, когда он шептал. Чувствую, как щёки начинают гореть, и быстро отворачиваюсь.

Господи, Лена, соберись.

Я сглатываю, осторожно сползаю с кровати и босиком шагаю к двери. Его футболка, в которой я спала, сползает с плеча, слишком большая для меня, и пахнет им, что заставляет моё сердце биться быстрее. Я поправляю её, будто это может скрыть то, что творится у меня внутри.

На кухне всё ещё царит тот же холодный лунный свет, что и ночью, только теперь он смешался с серым утренним туманом. Я включаю кофеварку, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить Артёма. Пока вода нагревается, я прислоняюсь к столешнице, и воспоминания накатывают снова. Его пальцы на моём бедре, его дыхание у моего уха, его слова: «Это не температура, Мышонок. Это ты меня так завела». Я закрываю глаза, пытаясь прогнать жар, который снова поднимается в груди. Я хотела его не меньше, чем он меня, но остановила, потому что он едва держится на ногах после лихорадки.

И всё же этот поцелуй, этот его взгляд...

Кофеварка тихо шипит, и я тянусь за кружкой, когда в дверь раздаётся резкий стук.

Я замираю, сердце подпрыгивает.

Кто, чёрт возьми, может прийти в такую рань? Артём только вчера выписался, и вряд ли кто-то знает, что он уже дома. Я бросаю взгляд на спальню — дверь закрыта.

Стук повторяется, настойчивый и я, стиснув зубы, иду к двери. Наверное, курьер с какой-нибудь доставкой или сосед, решивший проверить, кто шумел ночью. Я поправляю футболку, чтобы выглядеть хоть немного приличнее, и открываю дверь.

И моё сердце останавливается.

На пороге стоит он.

Мужчина в военной форме, высокий, с жёсткими чертами лица и седыми висками. Его глаза — холодные, как сталь, — смотрят на меня так, будто он уже знает всё, что я могу сказать. Я узнаю его мгновенно, хотя прошло больше трёх лет. Игорь Васильевич. Тот самый человек, которого я видела в своём городке, когда копалась в деле о коррупции

в местной администрации. Я тогда была молодой, глупой, думала, что смогу раскопать что-то большое, что сделает моё имя. Но вместо этого получила звонки с угрозами, тёмные машины у дома и его — этого человека, который смотрел на меня так же, как сейчас, и сказал: «Прекрати копать, девочка, или пожалеешь». Я прекратила. Не потому, что испугалась — хотя, чёрт возьми, я боялась до дрожи, — а потому, что Виктор, мой тогдашний босс и любовник, сказал, что это не моя война.

Я ненавидела себя за то, что послушалась. И теперь он стоит здесь, в дверях квартиры Артёма, и смотрит на меня, как на насекомое.

— Вы… — шепчу я, и мой голос дрожит. — Зачем вы здесь?

Его брови слегка приподнимаются, но лицо остаётся непроницаемым. Он оглядывает меня с ног до головы, и я вдруг остро чувствую, что стою в одной футболке Артёма, босая, с растрёпанными волосами. Его взгляд задерживается на моих ногах, потом возвращается к моему лицу, и в нём нет ни тени удивления, только холодная оценка.

— Я пришёл к племяннику, — говорит он, и его голос низкий, с той же хрипотцой, что я запомнила. — А ты, Елена, похоже, гостья.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Племянник? Артём — его племянник? Мир вокруг меня сжимается, как будто стены квартиры начинают давить. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова вязнут в горле. Он знает моё имя. Конечно, знает — он тогда знал всё: кто я, где живу, чем дышу. И теперь он здесь, в квартире Артёма, и я не могу понять, как эти два мира — мой и его — пересеклись.

— Он спит, — выдавливаю, стараясь звучать твёрже, но голос всё равно срывается. — Его вчера выписали. Он… ему нужен покой.

Игорь хмыкает, и его губы кривятся в едва заметной усмешке. Не дожидаясь приглашения, он делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю, пропуская его в квартиру.

Он проходит мимо, как будто это его дом, и направляется прямо на кухню. Я стою, замерев, чувствуя, как сердце колотится в груди. Его уверенность, его наглость — всё это как пощёчина. Он останавливается у барной стойки, оглядывает кухню, будто проверяет, всё ли на месте, и говорит, не оборачиваясь:

— Я ненадолго. А тебе, Елена, думаю, пора идти.

Я открываю рот, чтобы возразить, но голос заставляет меня вздрогнуть.

— Никуда она не пойдёт, — говорит Артём, и его тон твёрдый, несмотря на хрипотцу. Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях спальни, в серой футболке и спортивных штанах, бледный, но глаза горят, как угли. Его волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, но он выглядит так, будто готов драться. — А вот ты, уходи.

Игорь Васильевич поворачивается, и его взгляд скользит от меня к Артёму. На секунду в его глазах мелькает что-то — раздражение, может быть, или усталость, — но тут же исчезает, сменяясь холодной маской.

— Артём, — говорит он, и его голос ровный, но с той властной ноткой, от которой у меня мурашки по коже. — Упрямый сукин сын, ты чего добиваешься? Ну почему тебе не сидится в своей клинике? Какого черта тебя постоянно несет, туда, где всё пытается тебя убить?

Артём делает шаг вперёд, его кулаки сжимаются, и я вижу, как его плечи напрягаются.

— Я сказал, уходи.

Я стою, замерев, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжёлым, как перед грозой. Игорь смотрит на Артёма, и я вижу, как его челюсть напрягается, но он не двигается. Его глаза скользят ко мне, и я чувствую, как холод пробирает до костей. Он знает, кто я. Знает, что я копалась в его дела. И теперь я здесь, в квартире его племянника, в одной футболке, и это явно не то, что он ожидал увидеть.