Под обломками

Андрес Кэти

Я замираю, всё ещё держа Артёма под руку, и не могу сдержать возглас:

— Волков, это что, правда твоя квартира? Я думала, ты живёшь в какой-нибудь берлоге с матрасом на полу и пирамидой из коробок от пиццы!

Он смеётся, коротко, но тут же замолкает, закрывая глаза. Я хмурюсь, но он отмахивается.

— Осторожнее, герой, — говорю, помогая ему дойти до дивана. — Если ты сейчас вырубишься, я не буду вызывать скорую. Сам будешь себе жаропонижающее колоть.

Он опускается на диван, откидываясь на спинку, и смотрит на меня с той своей фирменной ухмылкой.

—

Не переживай, мышонок я крепкий, — говорит он, но его голос всё ещё слабый, как будто лихорадка выжала из него всё, кроме его упрямства. — И да, это моя квартира. Не впечатляет?

— Не впечатляет? — я ставлю руки в боки, оглядывая гостиную. — Артём, я сейчас пойду проверю, нет ли у тебя в ванной золотого унитаза! Это не квартира, это… музей какой-то! Как ты вообще здесь живёшь? Не боишься чашку уронить и разорить себя?

Он хмыкает, но его глаза блестят, как будто ему нравится мой восторг.

— Привыкаешь, — говорит он, пожимая плечами. — Хотя, если честно, я тут почти не бываю. Работа, знаешь ли. Иногда сплю в ординаторской, чтобы не тратить время на дорогу.

Я закатываю глаза, но внутри что-то сжимается. Он живёт в этой роскоши, но, похоже, она ему почти не нужна. Типичный Артём — весь в своей работе, в своих пациентах, в своём вечном беге от чего-то. Или к чему-то.

— Ну, теперь будешь бывать, — говорю я, подходя к кухне и открывая холодильник. Пусто, конечно, кроме бутылки воды и какого-то йогурта с истёкшим сроком годности. — Господи, Волков, ты серьёзно? У тебя кухня, как из журнала, а в холодильнике мышь повесилась!

— Я же сказал, не бываю дома, — он ухмыляется, но я вижу, как он устало трёт виски. — Закажи что-нибудь, охотница. Я плачу.

Я фыркаю, доставая телефон.

— О, ты теперь мой спонсор? — подмигиваю, открывая приложение доставки. — Тогда я закажу суши, пиццу и, может, ещё торт. Раз ты такой богач.

— Только не торт, — он поднимает руку, как будто сдаётся. — Я от сахара отвык. Лучше пиццу. С анчоусами.

— Анчоусы? — я кривлюсь, глядя на него. — Ты точно врач, а не маньяк? Кто вообще ест пиццу с анчоусами?

— Я, — говорит он с такой серьёзностью, что я не могу сдержать смех. — И не спорь. Ты у меня в гостях, так что терпи.

Я качаю голову, но заказываю пиццу — с анчоусами для него и нормальную, с сыром, для себя. Пока ждём доставку, я сажусь на диван рядом с ним, стараясь не задеть его. Он выглядит измотанным, но его серые глаза всё ещё горят, как будто лихорадка не смогла их потушить. Я замечаю, как он смотрит на меня — не холодно, как в больнице, а с чем-то тёплым, почти уязвимым.

— Спасибо, Лен, — говорит он тихо, и в его голосе нет насмешки, только искренность. — За всё. За то, что нашла меня. За то, что привезла сюда.

Я чувствую, как щёки начинают гореть, и отворачиваюсь, делая вид, что изучаю его статуэтку на полке.

— Да ладно, Волков, — бормочу я, стараясь звучать небрежно. — Просто я не хотела, чтобы ты опять свалился в какую-нибудь дыру. Кто тогда будет спасать мир?

Он улыбается, но не отвечает. Мы сидим в тишине, и я слышу, как снег стучит по окнам, как гудит город за стеклом. Его квартира —

как другой мир, слишком идеальный, слишком чужой для меня, но он здесь, рядом, и это важнее. Я украдкой смотрю на него, на его усталое лицо, на его серые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь. И я знаю, что, несмотря на все его шуточки и мою болтовню, мы оба чувствуем это — то, что началось в том подвале, и что, чёрт возьми, ещё не закончилось.

— Лен, — говорит он вдруг, и его голос тише, почти шёпот. — Ты останешься? Ну, хотя бы на сегодня?

Я замираю, глядя на него. Его глаза серьёзные, без тени насмешки, и я чувствую, как моё сердце делает лишний удар.

— Только если ты не заставишь меня есть анчоусы, — отвечаю, и моя улыбка дрожит, но я не отвожу взгляд.

Он смеётся, тихо, хрипло, и я знаю, что останусь. Не только на сегодня.

Глава 27

Настоящее время. 4 января, Санкт-Петербург

Я лежу в темноте, и подвал снова хватает меня за горло, как чёртова удавка. Пыль забивает лёгкие, в воздухе вонь сырости и крови, а её фонарик дрожит, едва выхватывая её лицо из мрака. Елена сидит рядом, бледная, но её зелёные глаза горят, как будто она готова драться с самой смертью. Её пальцы сжимают мою руку, холодные, но цепкие, будто она боится, что я сдохну прямо здесь. Я хочу сказать ей, что не сдамся, но горло как наждачкой прошлись, и я только хриплю:

— Ну а друзья у тебя есть, Лен?

Она слабо улыбается, и эта улыбка бьёт прямо в грудь, как выстрел.

— Есть, — говорит она, заправляя волосы за ухо. — Аня. Моя лучшая подруга. Она зовёт меня Мышонок.

— Мышонок? — переспрашиваю, глядя на её острые скулы, на этот её упрямый взгляд, который пробивает насквозь. — Почему Мышонок?

Она отворачивается, будто стесняется, и её глаза блестят в полумраке. Я жду, что она расскажет какую-нибудь историю, но вместо этого я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от боли, а от того, как она смотрит — будто я для неё весь мир. Её уязвимость, её тепло, её голос — всё это вгрызается в меня, как осколок. Я хочу схватить её, прижать к себе, но руки тяжёлые, как бетон. Вместо этого я ухмыляюсь, чтобы скрыть, как она меня разносит.

— Мышонок, значит? — поддразниваю я, и голос хрипит. — Что, сыр воруешь по углам? Или просто мелкая и шустрая?

Она фыркает, закатывая глаза, но её губы дрожат, сдерживая улыбку. Я хочу продолжать, дразнить её, чтобы видеть этот огонь в её глазах, но она вдруг встаёт. Её силуэт темнеет, и она идёт к выходу, туда, где груда обломков, как стена.

— Лен! — ору я, и голос срывается. — Не уходи! Останься со мной!