Под обломками
Шрифт:
— Мои ноги... подними их. На коробку, на что угодно. Выше... сердца. Это... улучшит кровоток. И... бок. Проверь повязку. Если... течёт сильно, прижми сама, сильно, как будто хочешь сломать мне ребра. И... говори со мной. Не давай мне... отключиться.
Я киваю, чувствуя, как страх и решимость сливаются в одно. Я оглядываюсь, нахожу пластиковую коробку среди обломков, подтаскиваю её ближе. Моя нога горит, но я игнорирую боль, осторожно приподнимаю его ноги — стараясь не задеть арматуру — и кладу их на коробку. Он шипит от боли, но кивает. Затем я проверяю повязку на его боку — она пропиталась кровью, тёмной, почти чёрной.
— Прости, Артём, — шепчу, слёзы текут по щекам. — Я знаю, это больно. Но ты должен держаться.
— Всё... нормально, — хрипит он, и его рука слабо касается моей. — Ты... делаешь правильно. Лен... расскажи... про себя. Почему... репортер?
Я улыбаюсь сквозь слёзы, держа бинты, держа трубку, держа его жизнь. Я начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.
Глава 18
Настоящее время. 4 ноября
Я просыпаюсь, и мир кажется чуть чётче, хотя всё ещё будто подёрнуто дымкой. Свет в палате мягкий, не режет глаза, но запах антисептика всё ещё витает, въедаясь в лёгкие. Писк монитора — ровный, монотонный — звучит как метроном, отсчитывающий мою жизнь. Моя голова тяжёлая, но мысли яснее, чем раньше. Я чувствую своё тело — не полностью. Получилось ли?
Я поворачиваю голову, и шея отзывается лёгкой болью, но терпимой. Палата почти пустая: белые стены, капельница у кровати, монитор, который следит за моим сердцем. За окном — серое петербургское небо, дождь стучит по стеклу, как будто хочет пробиться внутрь. Я слышу шаги в коридоре — быстрые, уверенные, и приглушённые голоса. Кто-то говорит: «Пациентка в четвёртой стабильна, проверь через час». Другой голос, женский, отвечает: «Я займусь, скажи Волкову, что она очнулась». Его имя бьёт, как разряд, и я чувствую, как сердце ускоряется. Артём. Он был здесь, я помню его голос, его руку, сжимающую мою, его слова перед тем, как я провалилась в темноту анестезии. «Я хочу почувствовать, как твоя киска дрожит под моими пальцами…» Эти слова жгут, и я чувствую, как щёки горят, несмотря на слабость.
Дверь тихо скрипит, и я открываю глаза. Это он.
Артём входит, его фигура в белом халате кажется слишком большой для этой маленькой палаты. Его волосы всё ещё растрёпаны, тени под глазами глубже, чем я помню, но его взгляд — серый, как петербургский дождь — цепляет меня, как крючок. Он смотрит так, будто видит меня всю, до самых костей, до тех страхов, которые я прячу даже от себя.
— Елена — говорит он, и его голос — низкий, чуть хриплый — обволакивает, как тёплое одеяло. Он подходит ближе, садится на стул у кровати, и я замечаю, как его пальцы сжимаются, будто он сдерживает себя. — Как ты?
Я пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат.
— Как будто после операции. Все получилось?
Его глаза смягчаются, и уголок рта дёргается в лёгкой улыбке.
— Да. Ольга Сергеевна сделала все что могла и даже больше. Так что... дальше дело времени.
Я киваю, и слеза скатывается по щеке. Я не хочу плакать, но не могу остановиться. Это не просто про нервы, не просто про операцию. Это про то, что я, возможно, смогу стать целой. Смогу почувствовать то, что
— Ты… сказал, — начинаю и мой голос дрожит, — перед операцией… про то, что хочешь… Это было… чтобы отвлечь?
Он замирает, его глаза сужаются, но в них мелькает что-то тёмное, почти хищное, и я чувствую, как моё сердце пропускает удар. Он наклоняется ближе, так близко, что я чувствую тепло его дыхания, и его голос становится ниже, почти рычащим.
— Отвлечь? — повторяет он, и его улыбка — острая, как лезвие. — Лен, я сказал это, потому что хочу. Я это говорил тогда и говорю сейчас. Я хочу тебя, так сильно, что это сводит меня с ума. — он на секунду закрывает глаза, — Но тебе нужно поправиться. А потом… — он замолкает, его взгляд скользит по моему лицу, и я чувствую, как моё тело, несмотря на слабость, отзывается.
Я сглатываю, не в силах отвести взгляд.
— Артём, — шепчу я, и мой голос ломается. — Что я тогда ответила?
Он усмехается, его глаза темнеют, но он не отстраняется.
— Отдыхай. Тебе нужно стать сильнее, чтобы я мог выполнить это обещание.
— Мечтай Волков.
Он отстранился и рассмеялся.
— Два года Лен прошло, а ты все такая же — говорит он смеясь, — Но ни чего страшного, я терпеливый, очень терпеливый.
Настоящее время. 28 ноября
Я сижу за маленьким деревянным столом в своей съёмной квартире, окружённая запахом свежесваренного кофе и лёгкой сырости, которая, кажется, навсегда пропитала стены этого петербургского дома. Окно открыто, несмотря на холод, — мне нужно чувствовать воздух, пусть даже он сырой и колючий. Прошло три недели с операции, и моё тело постепенно возвращается ко мне, хотя всё ещё кажется чужим. Я могу ходить без костылей, но каждый шаг напоминает о шрамах — не только на теле, но и где-то глубже.
Мой ноутбук открыт, экран светится текстом недописанного репортажа. "Городской вестник" дал мне второй шанс после той злополучной аварии — я снова в деле, хотя пока работаю из дома. Ковалёв, конечно, пытался присвоить мой материал о строительной компании, но редактор настоял, чтобы я вернулась к нему, как только смогу. "Ты не из тех, кто сдаётся, Елена", — сказал он, и я цепляюсь за эти слова, как за спасательный круг. Пишу о коррупции, о тендерах, о том, как городские власти закрывают глаза на нарушения.
Телефон вибрирует на столе, и я вздрагиваю. На экране сообщение от Артёма. Он уехал две недели назад — в Южный Судан, в какой-то полевой госпиталь в рамках миссии "Врачей без границ". Когда он сказал мне об этом перед отъездом, я почувствовала, как сердце сжалось. "Опять в пекло?" — спросила я, стараясь скрыть страх за лёгкой насмешкой. Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание, и ответил: "Не совсем пекло, Лен. Там нет войны, только жара, болезни и дети, которым нужна помощь. Я справлюсь". Его слова успокоили меня, но не до конца. Я знаю, что он создан для этого — для хаоса, для спасения жизней в самых экстремальных условиях. Но когда он уехал, я стала ловить себя на том, что проверяю телефон чаще, чем нужно.