Под обломками

Андрес Кэти

— Артём, — шепчу я, и голос срывается, хрипит. — Артём, держись. Пожалуйста, не оставляй меня.

Его глаза медленно открываются, фокусируются на мне с трудом. Он пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу боли. Его пальцы слабо сжимают мои, и я чувствую, как дрожь проходит по его телу.

— Лен, — хрипит он, голос тонкий, как шёпот ветра. — Ты... очнулась. Хорошо.

— Хорошо?! — кричу я, и слёзы жгут глаза, текут по щекам. — Ты умираешь! Артём, скажи, что делать! Что мне сделать?

Он кашляет, и его лицо искажается, рука сильнее

прижимается к боку, но кровь сочится между пальцами, капает на бетон. Паника сдавливает моё горло, как тогда, когда потолок рухнул. Но я не могу поддаться. Не теперь. Не когда он смотрит на меня так, будто я — его единственный шанс.

— Лен, — говорит он, и его голос, слабый, всё ещё твёрдый, как хирургический скальпель. — У меня... у меня похоже внутреннее кровотечение. Я потерял... слишком много крови. Без... переливания... я не протяну долго.

— Возьми мою — мой голос дрожит.

Он закрывает глаза, собираясь с силами, потом смотрит на меня. Его взгляд цепкий, несмотря на слабость, и я вижу в нём ту решимость, что была, когда он резал мою ногу.

— У меня первая, резус плюс. Какая у тебя?

Я замираю, сердце колотится. Я знаю свою группу — мама заставляла меня запомнить её ещё в детстве, когда я попала в больницу с аппендицитом.

— Первая, резус плюс, — шепчу, и мои глаза расширяются. — Такая же.

Он кивает, слабо, но в его глазах вспыхивает искра надежды.

— Черт — шепчет он и издает звук подобие смеха — Проделки дьявола или бога?

— Вот, вообще не до шуток Артем — цежу сквозь зубы.

— Тогда... можем попробовать. Прямое переливание. Найди... катетеры. Две иглы. Трубку. Антисептик. И... жгут.

Я киваю, хотя страх сковывает меня, как лёд. Переливание крови? Здесь, в подвале, среди пыли и обломков? Я не врач, я репортер, я пишу истории, а не втыкаю иглы в вены! Но я смотрю на него — на его бледное лицо, на кровь, которая не останавливается, — и понимаю: у меня нет выбора. Я должна. Ради него.

— Держись, Артём, — шепчу я, сжимая его руку. — Я найду. Я сделаю.

Я выпускаю его руку, и это кажется предательством. Моя нога горит при каждом движении, но я ползу, цепляясь за бетон, луч фонарика дрожит в моей руке. Пыль забивает горло, я кашляю, но роюсь в обломках, среди коробок с красными крестами. Я нахожу два катетера в стерильных упаковках, две иглы, гибкую пластиковую трубку — тонкую, как для капельницы. Жгут — резиновый, потрёпанный, но целый — лежит рядом с бутылкой антисептика и одеяло. Я хватаю всё, возвращаюсь к нему, мои руки дрожат, когда я раскладываю находки на бетоне.

— Артём, — говорю я, и мой голос дрожит. — Я нашла. Катетеры, иглы, трубку, жгут, антисептик. Что дальше?

Он смотрит на меня, его глаза полузакрыты, дыхание ещё слабее, но он всё ещё здесь. Он кивает, едва заметно.

— Молодец, — шепчет он. — Теперь... соедини иглы с трубкой. Туго. Антисептик... на всё. На иглы, на трубку, на мою руку... на свою. Вена... на сгибе локтя.

Я киваю, укрываю его одеялом и разрываю упаковки катетеров.

Мои пальцы дрожат, но я заставляю их двигаться. Я соединяю иглы с трубкой, проверяю, чтобы ничего не протекало. Лью антисептик на иглы, на трубку, на его руку, на свою. Жидкость холодит кожу, запах режет нос. Артём морщится, когда я обрабатываю его руку, но не издаёт ни звука. Я смотрю на его бок — кровь всё ещё сочится, несмотря на повязку, и на арматуру в бедре, которая не даёт ему двигаться.

— Теперь, Лен, — хрипит он, и его голос слабеет. — Жгут... на свою руку. Выше локтя. Туго. Чтобы вена... выступила. Потом... игла в твою вену. Потом в мою. Прямо... в сгиб локтя. Глубоко, но аккуратно.

Я киваю, хотя страх сжимает горло. Я беру жгут, обматываю его вокруг своей руки, затягиваю, пока кожа не начинает покалывать. Вена на сгибе локтя набухает, и я вижу её, тёмную под кожей. Я беру иглу, соединённую с трубкой, и мои руки дрожат так, что я едва не роняю её. Я не могу. Я не врач. Но я смотрю на Артёма, на его угасающие глаза, и понимаю: я должна.

— Прости, Артём, — шепчу я, и слёзы текут по щекам. — Если я... если я сделаю что-то не так...

— Ты сделаешь всё правильно, Лен, — шепчет он, и его голос, хоть и слабый, твёрдый. — Я верю в тебя. Дыши. Ты можешь.

Я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь. Свет фонарика дрожит, освещая мою руку. Я приставляю иглу к вене, как он сказал, и нажимаю. Боль резкая, но я стискиваю зубы, проталкивая иглу глубже.

— Слишком глубоко — говорит он. — Еще раз.

И я пытаюсь еще. И еще. Незнаю сколько раз я тыкала, сколько раз промахивалась и вот...

Кровь появляется в трубке, тёмная, живая. Я выдыхаю, а Артем кивает. Закрепляю иглу, как могу, куском бинта. Затем беру вторую иглу, соединённую с трубкой, и наклоняюсь к Артёму. Его рука холодная, вена едва видна под бледной кожей. Я обрабатываю её антисептиком, мои пальцы дрожат, но я нахожу вену и вставляю иглу, медленно, аккуратно, как он сказал и попадаю с первого раза.

— Почти профессионально — хрипит он. — Теперь... сними жгут. Пусть... течёт.

Я развязываю жгут на своей руке, и кровь начинает течь по трубке, от меня к нему. Я вижу, как она движется, тёмная, густая, и моё сердце колотится. Я сделала это. Я даю ему свою кровь. Но страх не уходит — что, если я сделала что-то не так? Что, если этого не хватит?

— Артём, — шепчу я, держа трубку, чтобы она не выскользнула. — Скажи, что это работает. Пожалуйста.

Он смотрит на меня, и его глаза чуть ярче, хотя всё ещё тусклые.

— Работает, Лен, — шепчет он. — Ты... даёшь мне время.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, но замечаю, что его дыхание всё ещё слабое, его рука дрожит в моей. Кровь течёт, но я знаю, что это не панацея. Он потерял слишком много. Я наклоняюсь ближе, держа его руку, и начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.

— Артём, помнишь, как ты сказал, что мы выберемся? — шепчу я. — Ты был прав. Мы выберемся. Вместе. Расскажи мне... почему ты стал хирургом?