Под обломками
Шрифт:
— Хорошо, — бормочу, больше для себя. Я беру бутылку с антисептиком, отвинчиваю крышку. Запах спирта режет нос. Я лью жидкость на свои руки, затем на её ногу, и она шипит сквозь ткань, её тело напрягается. — Потерпи, Лен. Это нужно.
Она кивает, её пальцы впиваются в бетон. Я беру скальпель, разрываю стерильную упаковку. Лезвие блестит в свете фонариков, холодное и острое. Мои руки действуют почти автоматически, несмотря на боль в боку. Но когда я подношу скальпель к её ноге, её рука хватает моё запястье. Хватка холодная, дрожащая, но крепкая, как будто она цепляется за жизнь.
—
Я замираю, глядя в её глаза. В них страх, но под ним — решимость, которая заставила её ползти в темноте за фонариками. Я кладу свободную руку поверх её, сжимая её пальцы, и заставляю себя улыбнуться.
— Лен, — говорю я тихо, но твёрдо. — Ты можешь. Я здесь. Я не оставлю тебя. Доверься мне. Дыши.
Она смотрит на меня, её дыхание рваное, но она медленно разжимает пальцы. Её рука опускается, но я вижу, как она дрожит, как её тело напряжено. Я сжимаю её руку ещё раз, затем отпускаю и возвращаюсь к её ноге. Свет фонариков дрожит, отбрасывая тени на стены.
— Я начну, — говорю, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую. — Считай в голове, если хочешь. Или думай о чём-то хорошем. Только не о боли.
Она кивает, её губы сжимают ткань так сильно, что побелели. Я делаю глубокий вдох, игнорируя боль в своём теле, и подношу скальпель к её ноге. Выбираю место чуть выше самой опухшей области, где фасция сдавливает мышцы. Лезвие касается кожи, и я слышу, как Елена ахает сквозь ткань. Я делаю первый надрез — быстрый, неглубокий, чтобы разрезать кожу. Кровь выступает сразу, тёмная и густая. Елена кричит — звук приглушён тканью, но острый, режущий, как нож. Её тело дёргается, но она не отстраняется, её пальцы скребут по бетону.
— Держись, Лен, — шепчу, не отрывая глаз от её ноги. Я продолжаю, расширяя разрез, добираясь до фасции. Кровь течёт сильнее, смешиваясь с антисептиком, и я слышу, как её крик становится громче, срываясь в сдавленный стон. Она бьётся в конвульсиях, её дыхание — как всхлипы, но она не просит остановиться. Я режу дальше, освобождая сдавленные ткани, чувствуя, как мышцы расслабляются. Её крики эхом отдаются в подвале, смешиваясь с моим тяжёлым дыханием и звуком капающей крови — моей и её.
— Почти всё.
Я делаю последний надрез, и давление спадает, мышцы под кожей расслабляются. Кровь течёт по её ноге, но это нормально — я сделал всё правильно. Я хватаю бинты, обматываю её ногу, стараясь не затягивать слишком сильно. Мои руки дрожат — от боли в моём теле, от её криков, которые всё ещё звучат в ушах.
— Всё, Лен, — говорю я, завязывая бинт. — Ты сделала это. Ты молодец. Чертовски сильная.
Я поднимаю взгляд, и её глаза встречаются с моими. Она бледная, пот и пыль смешались на её лице, ткань всё ещё зажата между зубами. Но она смотрит на меня, и уголки её губ медленно поднимаются в слабой, дрожащей улыбке. Она выплёвывает ткань, её дыхание рваное, но в её глазах — облегчение, смешанное с болью.
— Я… я справилась.
— Ты невероятная, Лен.
Её улыбка становится чуть шире, но вдруг её глаза закатываются, голова откидывается назад, и она оседает на бетон, теряя сознание. Мое сердце пропускает удар. Я тянусь к ней, игнорируя боль
— Держись, Лен. Помощь близко.
Но я знаю, что времени у меня всё меньше. Я смотрю на её неподвижное лицо, и единственное, что держит меня в сознании, — это мысль, что я должен дождаться, пока её найдут.
Глава 16
Настоящее время. 4 ноября. Операционная
Елена лежит передо мной, её лицо бледное, почти прозрачное под резким светом ламп. Её грудь медленно поднимается под действием анестезии, и я не могу отвести взгляд. Это она. Елена. Её голос из подвала Кахраманмараша — хриплый, дрожащий, полный жизни — звучит в моей голове, как рана, которая не заживает. Мои руки дрожат, хотя я сжимаю ретрактор, готовый ассистировать. Макс сам позвал меня в команду. Но теперь я сомневаюсь, был ли он прав. Хирургу нельзя работать с близкими — это правило вдолбили мне ещё в университете. Эмоции мешают, эмоции убивают. А Елена — не просто пациентка. Она — та, кто перевернул мою жизнь, чей взгляд я не могу забыть.
Ольга Сергеевна, нейрохирург, стоит у стола, её фигура в стерильном халате неподвижна, как гранит. Её глаза над маской — холодные, как скальпель, без намёка на эмоции. Я знаю её годы, с ординатуры, когда она отчитывала меня за малейшую ошибку. Она — мастер своего дела, её руки спасают там, где другие сдаются, но её холодность сегодня усиливает моё беспокойство. Она бросает на меня взгляд, и я вижу в нём предупреждение.
— Артём, сосредоточься, — говорит она, её голос ровный, но с лёгкой резкостью. — Держи ретрактор ровно.
Я киваю, но мои руки дрожат, и пот стекает по спине. Я пытаюсь сосредоточиться, но взгляд возвращается к Елене. Её лицо — бледное, неподвижное — тянет меня, как магнит. Я хочу, чтобы она была в безопасности, чтобы она проснулась, и это желание пугает меня своей силой. Я хирург, я должен быть холодным, но вместо этого я тону в своих чувствах.
Макс стоит слева, его голубые глаза над маской поблёскивают привычной насмешкой. Он всегда был таким — лёгким, разряжающим напряжение, даже когда всё вокруг трещит по швам. Но сейчас его ухмылка кажется почти издевательской.
— Волков, ты на неё смотришь, как будто она тебе жизнь спасла, а не ты ей, — говорит он, подавая Ольге инструмент, и его голос лёгкий, но с подтекстом, как будто он пытается вывести меня из равновесия. — Кто она тебе? Давай, колись, пока мы тут нервы спасаем.
Я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается. Мои руки дрожат, и я сильнее сжимаю ретрактор, стараясь не выдать себя.
— Кахраманмараш — говорю я — Два года назад. Ольга Сергеевна, осторожнее справа, там артерия близко.
Она замирает на долю секунды, её глаза над маской сужаются. Она не отвечает, но я вижу, как её плечи напрягаются. Максим хмыкает, подавая ей следующий инструмент, и бросает на меня взгляд, в котором мелькает раздражение.