Под обломками
Шрифт:
Макс хмурится, но тут же возвращает свою ухмылку, как будто не хочет, чтобы я заметила его беспокойство.
— Операцию какую то там сделал, двое суток от стола не отходил, вытянули ребенка с того света.
— А ты от куда знаешь? Он связывался с тобой? — чувствую как ком подбирается к горлу и я сглатываю.
Лицо Макса меркнет и он смотрит на Аню будто ждет от нее помощи, но она лишь прищуривается.
— Не совсем — наконец говорит он — Мне Лизок звонила, рассказывала что у них там происходит, это медсестра из нашей клиники,
— Ну и что там происходит?
— Слушай, а давай я тебе историю расскажу, чтобы ты не грустила? Про то, как я однажды пациентке вместо «всё в порядке» сказал «поздравляю, вы чемпион по здоровью»! А она такая...
— Макс — цежу сквозь зубы — Что там происходит?
— Лен, — умоляюще произносит мое имя, будто прося не продолжать, но я лишь наклоняю голову на бок, требуя объяснений. — Ну... заболел он. Так был увлечен работой, что не уделил должного внимания своему здоровью. — он замолчал, но я всем своим видом заставила его продолжать.
Он закрыл глаза, а после открыл их, полных сожаления.
— Его привезли три дня назад.
Я замираю, чувствуя, как сердце пропускает удар. Макс смотрит на меня, его голубые глаза, обычно полные мальчишеской беспечности, теперь серьёзны, почти виноваты. Я сжимаю бокал так сильно, что пальцы белеют, и мой голос, когда я наконец заставляю себя говорить, звучит хрипло, почти чуждо.
— Куда привезли, Макс? — спрашиваю, наклоняясь ближе, будто это может вытрясти из него ответ. — Куда его привезли? Он в Южном Судане? Или... здесь?
Макс молчит. Его губы сжимаются в тонкую линию, он отводит взгляд, глядя куда-то в сторону, на хрустальную люстру, которая бросает блики на белую скатерть. Его молчание — как удар, острый и холодный, и я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто кто-то выдернул из меня воздух.
— Макс, — повторяю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрже. — Говори. Где он? Что с ним?
Он вздыхает, проводит рукой по волосам, которые и без того торчат во все стороны, и наконец смотрит на меня. В его глазах — смесь сожаления и чего-то, что я не могу разобрать, может, страха за друга или неуверенности, как сказать мне правду.
— Лен, — начинает он тихо, и его голос, обычно лёгкий и насмешливый, теперь тяжёлый, как будто он несёт на плечах груз. — Я не знаю всех деталей. Лизок звонила, сказала, что Артём заболел. Сильно. Там, в Судане, условия... сам понимаешь, жара, инфекции, переутомление. Он, как всегда, гнал себя в хлам, спасал всех, кроме себя. — Макс делает паузу, его пальцы нервно теребят край скатерти. — Три дня назад его состояние ухудшилось. Они... они эвакуировали его. Но я не знаю, куда точно. Лизок сказала, что связь пропала, и она сама ждёт новостей.
Я чувствую, как кровь отливает от лица, и в ушах начинает звенеть. Эвакуировали. Это слово бьёт, как молоток, раскалывая все мои попытки держаться. Я представляю Артёма — его серые глаза, его тёплую улыбку, его руки, которые спасали жизни,
— Почему ты не сказал сразу? — выдавливаю я, и мой голос срывается, звуча резче, чем я хотела. — Почему ты молчал, Макс? Неделю! Он не писал неделю, а ты знал и молчал?
Макс вздрагивает, как будто я ударила его, но его взгляд не отводится. Он наклоняется ближе, его голос становится тише, но твёрже.
— Лен, я не хотел тебя пугать, пока не узнаю точно, — говорит он, и в его тоне есть что-то, что заставляет меня замолчать. — Лизок обещала связаться, как только будут новости. Я ждал. Думал, он уже в порядке, что это просто переутомление, как всегда. Артём — он же как танк, ты знаешь. Но... — он замолкает, сглатывая, и я вижу, как его челюсть напрягается. — Я не хотел, чтобы ты сходила с ума, пока мы не знаем, что происходит.
Аня кладёт руку на мою, её пальцы тёплые, но я едва это чувствую. Мой взгляд прикован к Максу, к его лицу, которое теперь кажется старше, чем несколько минут назад. Я хочу кричать, требовать, чтобы он нашёл Артёма, чтобы позвонил кому-то, сделал что-то, но я знаю, что он и так делает всё, что может. Я знаю, потому что Макс — друг Артёма, и я видела, как он переживает за него, даже когда прячет это за своими шутками.
— Где он может быть? — спрашиваю я, и мой голос теперь почти шёпот, потому что я боюсь услышать ответ. — Если его эвакуировали... это в какую-то больницу? Здесь, в Питере? Или... за границей?
Макс качает головой, и его глаза полны беспомощности, которую он так старается скрыть.
— Не знаю, Лен, — говорит он, и его голос ломается. — Лизок сказала, что его отправили в ближайший крупный госпиталь, но где это — в Найроби, в Стамбуле, или, может, они успели довезти его до Европы — она не уточнила. Связь там рвётся, ты же знаешь, как это бывает в таких местах. Я пытаюсь выяснить, но... — он замолкает, сжимая кулаки. — Я пытаюсь.
Я киваю, хотя внутри всё рушится. Мои пальцы дрожат, и я ставлю бокал на стол, чтобы не уронить. Аня сжимает мою руку сильнее, и я слышу её голос, мягкий, но настойчивый.
— Лен, — говорит она, и её зелёные глаза смотрят прямо в мои. — Он сильный. Ты сама рассказывала, какой он. Он выкарабкается. А мы найдём его, слышишь? Мы с тобой, и Макс тоже. Мы выясним, где он, и всё будет в порядке.
Я хочу верить ей, хочу цепляться за её слова, как за спасательный круг, но страх — липкий, холодный — заползает под кожу. Я вспоминаю Артёма в том подвале в Кахраманмараше, его бледное лицо, его слабую улыбку, его слова, которые держали меня, даже когда я думала, что мы не выберемся. Он тогда не сдался. Он не может сдаться и сейчас. Но что, если он слишком устал? Что, если он отдал всё, что у него было, тем детям, тем людям, которых спасал?