Под обломками
Шрифт:
— Волков, расслабься, — говорит он, и его голос уже не такой лёгкий. — Ольга Сергеевна знает своё дело. Мы все знаем.
Я киваю, но не могу остановиться. Страх за Елену сжимает меня.
— Так она тоже там была — продолжает Макс. — А вы больше похожи чем я думал — усмехается — Оба безрассудно долбанутые. Ее то чего понесло туда?
— Она репортер, приехала за историей. Лиза, проверь давление ещё раз, — говорю, уже обращаясь к операционной медсестре. — Оно может упасть, если…
— Артём, — обрывает меня Лиза, её голос твёрдый, с ноткой усталости. — Я слежу. Всё под контролем.
Я
— Макс, сосуды, — говорю, и мой голос звучит почти как приказ. — Если заденете что-то крупное, мы не успеем.
Максим замирает, его глаза над маской темнеют. Он подаёт Ольге инструмент, но его голос становится холоднее.
— Артём, хватит. Ты ассистируешь, а не командуешь. Делай свою работу.
Ольга Сергеевна поднимает руку, останавливая меня. Её голос режет воздух, как лезвие.
— Артём, ты мешаешь, — говорит, и её тон не допускает возражений. — Ещё одно замечание, и я попрошу тебя уйти.
Мне бы стоило ее послушать, но тут я вижу, как она допускает ошибку и не выдерживаю.
— Ольга Сергеевна, угол. Если заденете, она…
— Достаточно! — рявкает Ольга, её голос холодный, как стерильные стены. Она выпрямляется, её глаза над маской пылают. — Артём, ты нарушаешь правила. Ты слишком близко к пациентке, и твои замечания мешают. Уходи. Сейчас.
Я замираю, ретрактор дрожит в моих руках. Я смотрю на Елену, на её неподвижное лицо, и чувствую, как что-то внутри меня ломается. Я хочу возразить, хочу сказать, что не уйду, что должен быть здесь. Но Максим смотрит на меня, его ухмылка исчезла, в глазах — смесь сочувствия и раздражения.
— Она не просто знакомая, да? — говорит он тихо, почти шёпотом, чтобы не отвлекать Ольгу.
Я молчу, мои губы сжимаются в тонкую линию. Я не могу ответить. Не могу сказать, что она — всё для меня, что мысль о ней живёт во мне, как тень, которую я не могу прогнать. Мое молчание только усиливает напряжение, и я вижу, как Лиза отводит взгляд, а Олег, анестезиолог, качает головой, будто соглашаясь с Ольгой.
— Артём, — говорит Ольга Сергеевна, и её голос становится тише, но твёрже. — Ты хороший хирург, но сейчас ты угроза. Для неё. Уходи, или я вызову охрану.
— Хорошо, — шепчу я, и мой голос едва слышен. Я отпускаю ретрактор, передавая его Максиму, и делаю шаг назад. — Я уйду.
Максим смотрит на меня, его глаза смягчаются, но он ничего не говорит. Я поворачиваюсь к двери и выхожу. Они правы, сейчас я угроза.
Прислоняюсь к стене в коридоре, чувствуя, как сердце бьётся в горле. Холодный кафель под спиной не успокаивает, а только усиливает дрожь. Я стою, уставившись в пол, и жду. Каждый звук из-за двери операционной — шаги, приглушённые голоса, писк оборудования — заставляет моё сердце сжиматься. Я представляю Елену там, на столе, под руками Ольги, и страх, что она не проснётся, грызёт меня изнутри. Операция длится три с половиной часа — бесконечные, тягучие, как вечность. Я считаю минуты, пытаясь унять панику, но она только нарастает.
Дверь операционной наконец распахивается,
— Ты чуть не угробил её, Артём! — рявкает она, её голос режет, как скальпель. — Твои эмоции — это не операционная, это катастрофа! Ещё раз такое выкинешь, и я лично прослежу, чтобы ты больше не приближался к столу!
Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают. Она права, и я это знаю. Ольга разворачивается и уходит, её шаги гулко отдаются в коридоре. Максим остаётся, его взгляд всё ещё тяжёлый, как бетон. Он качает головой, и в его голосе сквозит разочарование.
— Что ты рычишь, Артём? — говорит он, и его тон острый, почти обвиняющий. — Я же спросил тебя, есть ли у вас что-то.
— А я и сказал, что нет,
Максим прищуривается, его взгляд пронзает насквозь.
— А я тебе не верю. Что с тобой, друг? Ты же всегда был спокойным, хладнокровным в операционной. Что у вас было в Турции?
— Ничего, — повторяю, и мой голос звучит пусто, как эхо. — Реально ничего.
Он качает головой, его глаза полны недоверия.
— После смены ты мне всё расскажешь. За бутылкой пива. И без возражений, — говорит он, и его тон не допускает отговорок. — Я серьёзно, Артём.
Он разворачивается и уходит, оставляя меня одного в коридоре. Я стою, прислонившись к стене, чувствуя, как холод проникает в кости. Проходит ещё полчаса, и наконец двери операционной снова открываются. Елену вывозят на каталке, её лицо всё ещё бледное, но она дышит. Я делаю шаг вперёд, но останавливаюсь, понимая, что не могу подойти. Не сейчас. Я смотрю, как её увозят в реанимацию, и шепчу, почти неслышно:
— Пока, ничего.
Глава 17
Прошлое. Кахраманмараш, Турция. Февраль 2023 года
Я открываю глаза, и темнота подвала душит, как бетон над головой. Голова тяжёлая, будто налита песком, горло пересохло, пыль скрипит на зубах. Луч фонарика дрожит, высвечивая обломки, разбросанные коробки и ржавую арматуру, торчащую из стены. Боль в ноге пульсирует, но уже не раздирает, как раньше — тугая повязка, которую наложил Артём, держит. Он спас мою ногу, резал её, пока я кричала, несмотря на свою боль, несмотря на кровь, которая текла из него самого. Но теперь я смотрю на него, и сердце замирает.
Артём привалился к стене, бледный, как смерть. Его губы посинели, глаза полузакрыты, серые, как грозовые тучи, но тусклые, будто свет в них гаснет. Его рука, холодная и липкая от крови, слабо сжимает мою. Дыхание рваное, едва слышное, каждый вдох — как борьба. Кровь пропитала его рубашку, тёмное пятно на боку расползается, как чернила, и арматура в его бедре торчит, как ржавый гвоздь, пригвоздивший его к этому аду. Он умирает. Я вижу это. Он уже потерял слишком много крови, и продолжает терять. Я не могу позволить ему уйти.