Поцелуй злодея
Шрифт:
А может, это уловка Кейдена, но я сомневаюсь, что он захочет, чтобы я об этом знал. Этот человек похож на хранилище. Он держит все разные составляющие своей жизни отдельно.
Его устойчивость к электрошокеру и наркотику, который я ему вколол, стала понятна, когда я узнал о тренировках с ядом и выносливостью к боли, которые он проходил в детстве.
И у меня под кожей покалывает от желания, которое я всегда испытывал, когда другие причиняли боль тому, что принадлежит мне. Я испытываю его по отношению к его
И к этому Джулиану, из-за которого у Кейдена иногда портится зрение, начинается жар и кашель. Именно поэтому с ним произошел тот «несчастный случай», после которого к нему приехали мамы. Фактически у него произошла серьезная нагрузка на иммунную систему. Очевидно, Кейден проводил эксперименты с лекарствами для своей фармацевтической компании.
А лаванда, запах которой я помню в его квартире в первые несколько недель знакомства, – это запах Кассандры. Не знаю, смеяться мне или плакать от того, что он перестал использовать этот запах в доме сразу после того, как я обнаружил его в той ледяной ванне.
Кажется, я уснул с нахмуренными бровями после того, как Симона сказала мне, что «Венкор» – причина, по которой он не может быть в отношениях с мужчиной. Что они убьют его, если узнают обо мне.
Кто они, блять, такие, чтобы решать, с кем ему быть – с человеком или с пришельцем?
Гребаные мудаки.
Какая-то часть меня хочет закричать. Другая хочет убить их всех, одного за другим, и заполнить пустоту их кровью.
Длинные худые пальцы пробираются сквозь мои волосы, их прикосновение знакомо, намеренно. Его аромат амбры заполняет воздух, проникая в мои легкие, а его тепло просачивается в мои кости, отгоняя вечный холод в груди.
В моих снах он всегда кажется таким теплым. Его прикосновения успокаивают. Его присутствие успокаивает. Как будто я почти чувствую биение его сердца под кончиками пальцев, ровное и живое.
Для человека, отчаянно пытающегося забыть его, я слишком много сплю, словно гоняясь за его осколками в глубинах своего сознания. Чтобы потерять себя в отголосках его прикосновений. Чтобы украсть мимолетные моменты, когда я кладу голову ему на колени и смотрю телевизор, в те дни, когда все казалось проще.
— Он похудел.
Его голос, хриплый и глубокий, пробивается сквозь дымку сна. Пальцы кажутся более твердыми, более реальными. Осторожные, нерешительные.
Сердце замирает.
Но я не двигаюсь. Я лежу неподвижно, ровно дыша, держась за хрупкие плоды своего сна.
— Его дома хотя бы нормально кормят?
Его голос звучит в моем ухе и устремляется к моему изголодавшемуся сердцу.
Его пальцы обжигают мою кожу головы, но не больно, а так, чтобы зажечь каждый нерв в моем теле. В хорошем смысле. В таком, о котором я фантазирую каждую ночь, когда закрываю глаза.
— Иначе ты пойдешь ругаться с его
И тут я понимаю.
Это не сон.
Ее никогда в них не было.
Только он.
Значит, он здесь. Прямо здесь. Сидит рядом со мной, моя голова покоится на его бедре. Мои пальцы непроизвольно дергаются, и он ловит их, поднимая мою руку, чтобы осмотреть пластырь, заклеивающий их.
Я должен открыть глаза и сказать ему, чтобы он ушел. Чтобы перестал вторгаться в мое пространство, в мой разум, во все мое.
Но тут он подносит мою руку к своим холодным губам, прижимаясь поцелуем к каждому пальцу. По всему телу пробегает дрожь, и я понимаю, что если открою глаза, то вернусь к плохим привычкам.
А именно к нему.
— Тебе лучше быть осторожнее, — говорит Симона, ее тон резок. — Уверена, что его отец, дедушка и брат захотят убить тебя на месте.
— И что на это сказал им Гарет?
Он продолжает целовать мои пальцы, грубость его голоса согревает меня вместе с жаром, исходящим от его тела.
— Он сказал им не делать этого, — сухо отвечает Симона. — Сказал, что сделает это сам.
— Я знал, что он любит меня.
— Скорее, любит тебя убивать, — бормочет Симона, и мне хочется похвалить ее за сообразительность.
— Для него это одно и то же, — бормочет он, его губы в последний раз касаются кончиков моих пальцев, прежде чем он опускает мою руку мне на грудь.
От отсутствия его прикосновений моя кожа мерзнет.
— Он причиняет себе боль или подает какие-либо признаки этого? — спрашивает он, его голос становится более темным и тихим.
— Насколько я заметила, – нет, — отвечает Симона.
Его рука, все еще зарытая в моих волосах, слегка дрожит. Настолько слабо, что я бы не понял этого, если бы он не прикасался ко мне.
— Будь внимательнее, Симона. С ним ничего не должно случиться, ясно?
— Беспокойся лучше о себе. Ты выглядишь как ходячий мертвец.
Я хочу открыть глаза и увидеть его. Последнее, что я помню о нем, – это печаль в его глазах и решимость умереть, когда он предлагал мне свою жизнь.
И я ненавижу этот образ.
Это не он.
Не мой Кейден.
Не то чтобы он был моим. Или что-то такое.
Мое тело замирает, как будто само время задерживает дыхание, когда его губы касаются моего лба.
Мягкое, затяжное прикосновение – это тихое вторжение, нежное и почти благоговейное. Его дрожащее дыхание и нежные осторожные прикосновения говорят громче, чем когда-либо могли бы сказать слова.
Его дыхание теплое на моей коже, оно проносится надо мной негромким шепотом, словно медленный выдох реальности, которую он не смог сохранить.