Поцелуй злодея
Шрифт:
Дедушка хмурится меньше, чем папа, его прямая осанка не соответствует его возрасту. Прядки белых волос падают ему на лоб и ложатся на глубокие морщины, прочерченные на его лице. Эти линии, вырезанные временем и опытом, придают ему спокойную властность, даже когда выражение его лица становится мягче.
Ему не нужно защищать меня от отца. Он и не должен.
Я должен был сделать это давным-давно.
— Папа, я пытаюсь поговорить со своим сыном, — огрызается отец, его разочарование сочится наружу. —
— Это мой внук, так что я не буду вмешиваться. А вот ты уйдешь.
— Вы можете не ссориться? — я вздыхаю, потирая затылок. — Меня похитили и пытали, папа. Вот что произошло.
В комнате воцаряется тягостная тишина. Оба напряглись, их реакции похожи на противоположные стороны одной монеты.
Отец придвигается ближе к кровати, на его лице застыли страх и ярость.
— Кто это был? Это из-за связей с мафией?
— Нет.
— Тогда кто? Кто причинил тебе такую боль, Гарет?
— А, это? — я показываю жестом на повязку на лбу, затем поднимаю руку. — Я сделал это сам.
Дедушка закрывает глаза, выражение его лица искажается от тихой боли.
Я собираюсь с духом.
Перестаю дышать.
Жду, когда на папином лице появится разочарование.
Но оно не появляется.
Вместо этого его выражение нечитаемо, и я ненавижу это еще больше.
— Почему? — спрашивает он, его голос мягкий, но достаточно резкий, чтобы глубоко ранить меня.
Это слово разрывает сухожилия, скрепляющие мой рассудок.
Я пожимаю плечами, притворяясь равнодушным.
— Потому что я хотел избавиться от кое-чего внутри себя. Оно отравляло меня, и мне было больно. Поэтому я решил избавиться от этого.
— Тогда ты должен был причинить боль им, а не себе.
Жар заливает мое лицо, и я неловко смещаюсь на кровати.
— Ты… ты не против? Чтобы я причинял боль другим?
— Если они причиняют боль тебе, то почему нет? Какого хрена ты должен причинять боль себе, а не им, Гарет?
Я молчу, мое сердце стучит так громко, что заглушает его слова.
Папа не против, чтобы я причинял боль другим.
Он сказал, что это нормально.
— Сынок, — он берет мою руку – ту, которая не покрыта маленькими пластырями.
Которые я не разрешил маме заменить, потому что до сих пор чувствую прикосновение Кейдена, когда он их наклеивал.
Я смотрю на папу, который, вероятно, выглядит потерянным.
— Да?
— Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему причинил боль себе, а не им. Ты не тот человек, который причинил бы себе боль. Никогда.
— Оставь ребенка в покое, — говорит дедушка.
— Замолчи или убирайся, папа, — рявкает мой отец, и напряжение между ними искрит, как статическое электричество.
— Почему ты так уверен, что я этого не сделал бы? — спрашиваю я, мой голос едва слышен даже для самого себя.
— Потому что ты действуешь на внешний мир, а не внутренний. Вот почему
— Господи, — бормочет дедушка себе под нос, и тяжесть папиных слов оседает в комнате.
Я впиваюсь зубами в нижнюю губку.
— Ты… ты… ты знал?
— Что ты хотел убивать? — его губы растягиваются в слабую, почти горькую улыбку. — Вроде того.
— Откуда? — мой голос дрожит, прежде чем я успеваю привести его в норму.
— У меня достаточно рано зародились сомнения.
— Насколько рано?
— Когда тебе было восемь. Девять, может быть. Ты никогда не был из тех, кто пускает все на самотек, особенно когда речь шла о том, что ты считал своим.
— И это заставило тебя думать, что я хочу убивать людей?
Отец наклоняется вперед, его зеленые глаза встречаются с моими похожими на его.
— Мои подозрения подтвердились после драки с Гилбертом в школе. Вам обоим было по десять лет, и вы выбивали друг из друга все дерьмо, пока не вмешался учитель. После этого казалось, что все успокоилось. Но месяц спустя на дне рождения Киллиана ты спросил Гилберта, не хочет ли он посмотреть игрушку, которую он умолял его родителей ему купить. Игрушку, которую ты выпросил у мамы за две недели до этого. Ты отвел его в крытый бассейн, толкнул в него и держал его голову под водой. Если бы я не пошел за вами из подозрения, ты бы его утопил. И все это время у тебя было невозмутимое лицо.
— Он столкнул Килла с лестницы, — огрызаюсь я, сжимая кулаки. — Он вывихнул лодыжку и чуть не сломал ее. Он должен был заплатить.
Я поджимаю губы и бросаю взгляд на дедушку, который грустно улыбается мне.
Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить. Это последствия сотрясения мозга – или, возможно, агрессии, которая гноилась в пустоте годами.
Гилберт был первым человеком, которого я хотел убить.
Демоны в пустоте шептали, что без него миру будет лучше. Когда я держал Гилберта под водой, я услышал шум и убежал. А когда вернулся, увидел, как папа вытаскивает из бассейна это ничтожество и помогает ему, но я спрятался от его взгляда, потом позвонил дедушке, чтобы он забрал меня, и провел у него целую неделю.
Я ужасно боялся, что папа поставит мне диагноз, как он сделал это с Киллом. Что он возненавидит меня, отвергнет и перестанет любить. Но когда папа забрал меня от дедушки, он впервые взял нас с Киллом на охоту.
Думаю, именно тогда я стал задумываться о том, какой образ мне нужно создавать на глазах у всех. Чтобы быть уверенным, что больше никогда не попаду в инцидент, подобный тому, что произошел с Гилбертом.
— Это потому, что Килл – твой брат, или потому, что ты думаешь о нем как о чем-то, что принадлежит тебе? — тон отца остается мягким, почти клиническим. — Скажи мне правду.