Плохой мальчик
Шрифт:
Я приготовила настоящий праздничный ужин, накрыла на стол и медленно ела, вспоминая тебя и наслаждаясь тобою. Это сочное, упругое, вкуснейшее, тающее во рту мясо – это был ты, и острый ароматный сыр был ты, и сладкие ягоды на пирожном были твоей сладостью, и красный сок вина был тобою; я как будто причащалась твоей плотью и кровью, и ты входил в меня, заполнял меня собою и впитывался в меня изнутри, и это было почти так же, как в ту ночь на конференции в Яропольце.
Спасибо тебе, любимый.
Вот я вымыла посуду и снесла остатки
Мне пора. Мне завтра семьдесят. Тебе еще нет пятидесяти.
Я буду ждать тебя. Но только не торопись. М.
Дописав письмо, она подошла к окну. Раскрыла узкую боковую створку, посмотрела вниз. Девятый этаж. Она поставила ногу на подоконник.
Зазвонил телефон.
ПОДШУТИЛ
В восемьдесят пятом году я вдруг решил бросить курить.
Бросил. Но продержался недели полторы.
В те самые дни я оформлялся в Болгарию.
Проводился там советско-болгарский семинар по драматургии. Меня туда записали, потому что в Софии как раз ставилась моя пьеса.
Итак, оформлялся я в Болгарию. То есть ходил по разным инстанциям, собирал подписи на характеристику, потом в райком на выездную комиссию и все такое.
Со мной вместе оформлялся еще один драматург. Старше меня лет на десять или даже больше. Тихий такой человек. Худой и прокуренный. Мы с ним вместе ходили по этим инстанциям. И все время выходили покурить.
И вот я возьми да и брось курить. Резко. Вчера курил, а сегодня – все, завязано.
Он мне говорит:
– Пойдем покурим.
– Да нет, я не курю.
– Как это? – говорит он. – Ты что?
– А что тут такого? – говорю. – Я некурящий.
Он вдруг как закричит:
– Что ты из меня дурака делаешь? Ты же вчера со мной курил вот на этом крылечке! Хочешь сказать, что я совсем уже псих?
– Не волнуйся, – говорю, – успокойся, при чем тут псих. Ну, спутал меня с кем-то, бывает. Мы ж с тобой только три дня знакомы. А я никогда не курил, вот поверишь ли, даже не пробовал ни разу.
Он сначала смотрел на меня с подозрением, но потом успокоился. Тем более что мы еще два раза встречались, и я в те разы не курил. Бросал, я же говорю.
Оформили мы все документы, разошлись. Лететь через две недели.
За это время я так замучился бросать курить, что плюнул и закурил снова.
Вот прилетели мы в Софию, вышли из аэропорта.
Он закуривает. Я к нему подхожу, достаю сигарету.
– Дай-ка огоньку, – говорю.
Беру у него из рук спички, чиркаю, закуриваю, затягиваюсь, отдаю коробок.
Он на меня смотрит и говорит шепотом:
– Ты же некурящий…
– Кто тебе сказал? – говорю.
– Ты сам сказал! – Он чуть не плачет. – Что никогда не курил, даже не пробовал!
– Бред какой-то, – говорю. – Как я мог такое сказать? Я, к твоему сведению, с двенадцати лет курю. Ты меня, наверное, спутал с кем-то.
Он посмотрел на меня беспомощно и болезненно. Помотал
– Странно, – говорит. – Как странно. Ладно, ерунда, прости.
– Что ты, что ты, – говорю. – Ерунда, бывает. Хлопаю его по плечу, смеюсь. Он тоже пытается смеяться.
Вроде бы забавная история. Обыкновенный розыгрыш. Но мне почему-то стыдно. Ну, не то что бы прямо стыдно, а так – неловко. Неприятно. Особенно когда вспоминаю его растерянное лицо.
ПАСХАЛЬНОЕ
В 1961 году моя бывшая няня позвала меня к своим родным в деревню. На Пасху. Рассказала, как бывает крестный ход, как все целуются. Мне стало очень интересно. Родители меня отпустили. С няней все-таки.
На классном часе я рассказал, что поеду к няне в деревню на Пасху.
– На Пасху? – переспросила учительница Лидия Сергеевна.
– Ну да, – сказал я. – Это такой церковный праздник.
Я думал, что она не знала.
– Я знаю, что такое Пасха, – сказала она своим гулким педагогическим голосом. – Ну что ты там не видел?
Мне стало неприятно, но я все-таки сказал:
– Я ничего такого не видел. Крестный ход никогда не видел.
– Но зачем тебе? Для чего? – вскричала Лидия Сергеевна.
Я смутился. Но тут же нашелся. Я учился рисовать, ходил в художественную школу. Об этом все знали.
– Я буду делать наброски, – сказал я. – Разные интересные фигуры.
Тут одна девочка встала и сказала:
– А наброски можно делать на бульваре! Везде вокруг много интересных фигур!
Она была права, конечно. Недаром она сейчас членкор Академии художеств.
– Правильно! – сказала Лидия Сергеевна. – Вот еще выдумки, на Пасху в деревню! Ты же современный человек!
Поездка сорвалась. Но я не очень горевал. Современный человек все-таки.
В 1968 (плюс-минус) году на Пасху я стоял около церкви в Брюсовом переулке, тогда ул. Неждановой. Было очень много народу, внутри все не могли поместиться. У людей в руках горели свечи в бумажных кулечках. Было чуть-чуть похоже на японские бумажные фонарики. Моя спутница толкнула меня и показала глазами направо. Буквально через два человека стояли Святослав Рихтер и Нина Дорлиак. У них в руках были такие же свечки-фонарики.
Если честно, я там стоял исключительно ради возможности поцеловать свою спутницу, безумную недотрогу и капризулю, в которую я был влюблен тогда.
В 1973 году мы с моими подругами Мариной и Ларисой собрались на Пасху в церковь Ивана Воина на Якиманке, тогда ул. Димитрова. Мы уже совсем собрались войти в ворота, как вдруг нам преградили путь. Какие-то молодые люди стояли плотной цепью. Они не грубо, но очень мускулисто оттолкнули нас. Мы откатились назад. Шли старушки. Их пропускали. Шел юродивого вида парень в огромной кепке и нищенских калошах. Его пропустили. Мы снова двинулись к воротам. Цепь снова сомкнулась, нас снова отпихнули.