Плохой мальчик
Шрифт:
– Богу молись, – сказал Саша Кляйн. – Если умеешь.
– Не надо, пожалуйста, – сказал парень.
– За что вы его? – заплакала девушка.
– Это кино, – объяснил Саша Кляйн. – Вы меня помните? Вы неслись на крутой тачке, а я стоял на обочине. Кругом были лужи. Вы меня обрызгали. И умчались вдаль. Всем было смешно. А мне было мокро. И еще. Вы откуда-то выскочили, вы куда-то бежали. Вам срочно нужна была машина. А тут я, смешной толстячок, открываю дверь своей смешной машинки. «Фольксваген»-жучок. Ты, – он повел дулом пистолета на парня, – вырвал у меня ключ, отшвырнул
– Нет, – честно сказал парень. – Но я не виноват. Это кино было такое.
– Вот тебе другое кино, – сказал Саша и подвигал пальцем.
– Не надо! – взвизгнула девушка.
– Придется, – сказал Саша Кляйн и спустил курок.
Парень рухнул вправо, заливая кровью оранжевую футболку и смуглый, чуть пушистый живот девушки.
– Ты что, заснул? – сказала Дина Кляйн. – Ой, смотри, смотри, что он делает!
Они с женой сидели у окна и пили чай. В их переулке разворачивался здоровенный джип. Он сдал назад, наехал на палисадник, повалил заборчик, оставил на клумбе грязный рубец. Вывернул руль, со свистом газанул, но буквально через полсотни метров остановился у летнего кафе напротив. Из машины вылез рослый красивый парень. За столиком его ждала девушка, тоже рослая и красивая. Они поцеловались.
– Я сейчас, – сказал Саша Кляйн, прошел в прихожую, надел куртку поверх ковбойки, переложил что-то из обувного ящика в карман и вышел на улицу.
ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ
Однажды я пришел по делу к одному человеку. Он жил в Доме на Набережной. У него была какая-то нереальная по тем временам квартира (был самый конец 1960-х). Я даже не понял, сколько там комнат. Тем более что мне никто не устраивал экскурсию. Я, кстати, только до десяти лет жил в коммуналке, а потом у нас была очень хорошая квартира, грех жаловаться. Да что там жаловаться! Три комнаты, два балкона, двустворчатые двери с рубчатым стеклом. То есть я считал, что это лучше не бывает. А оказалось – бывает, да еще как.
Во время разговора я помаленьку оглядывался, косился в раскрытую дверь, из которой через просторный холл виднелась другая раскрытая дверь, а там и еще одна, целая анфилада, и я думал – как это можно вот так просто жить в такой квартире. Хозяин поймал мой взгляд.
– Вид у вас хороший из окна, – сказал я.
– Ага, – сказал он, криво усмехнувшись. – Как на сторублевке.
Действительно, в оконной раме был Кремль с башнями, дворец с флагом и набережная с Москвой-рекой.
Хозяин подошел к окну.
– А когда-то я там жил, – проговорил он. – До пятьдесят второго года. Ближе к осени папа понял, что скоро конец. Что его скоро совсем уберут. И, чтоб семью на улице не оставить, перевез нас сюда. Оформил эту квартиру на нас с мамой. Вот. Ну, переехали. Смешно вспомнить. Вошел я сюда первый раз. Мне десять лет. Все уже обставлено более
СИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА
Виктор Иванович заново учился принимать ванну и душ. Он взбивал пену, погружался в нее, разгонял пузыри и фыркал, потом становился под теплый щекотный дождик, потом вылезал на кафельный пол, кутался в махровую простыню и шлепал в комнату. Подходил к окну, смотрел на Манеж и кремлевскую стену.
Была осень 1956 года. Он отсидел всего десять лет из выданных двадцати пяти. Ему выплатили много денег. Дали еще одну звезду – за высидку лет, как он пошутил в уме. Дали квартиру в новом доме на Ленинском проспекте, но там еще работали маляры, так что пока он жил в гостинице «Москва». Ходил обедать и ужинать в ресторан, приучаясь пользоваться вилкой и ножом, чайной ложечкой и лопаткой для рыбы.
А потом, воскресным утром, надел только что пошитый мундир с золотыми погонами и широким галуном, взял такси и поехал на Большую Черкизовскую. К себе.
Но на всякий случай позвонил из автомата напротив.
Она тут же взяла трубку. Как будто ждала.
– Нина, – сказал он. – Это Витя.
– Сейчас, – сказала она. Он слышал в трубку, как она прошла к двери, плотно ее закрыла и снова вернулась к телефону. – Да, здравствуй.
– Нина, мне вернули честь и свободу. Я здесь. У дома.
– Ах, как торжественно звучит, – тихим низким голосом сказала она. – Один раз ты уже сломал мою жизнь, вот этими разговорами про победу и свободу. Оставил беременную, нищую, жену врага народа. Не смей ломать мне жизнь еще раз.
– Нина, – сказал он, – кто у нас родился?
– У меня родился сын, – сказала она. – У нас с мужем растет сын.
– Нина, я хочу его увидеть, я умоляю тебя…
– Хорошо, – сказала она, помолчав и подумав. – Зайдешь через пять минут. По часам, понял? На две минуты. Но дай мне честное слово.
– Честное слово офицера, – сказал он.
– Через пять минут, понял? – И повесила трубку.
Из подъезда вышел человек в наспех надетом плаще. Сел на лавочку у подъезда, развернул газету и стал читать.
На лестнице почти не пахло кошками, хотя какая-то Мурка мягко шла по щербатым ступенькам.
Дверь была недавно покрашена. Номерок сменили.
Он позвонил. Послышался детский топот. Десятилетний мальчик отворил и закричал:
– Мама, к нам генерал пришел!
– Вам кого, товарищ генерал? – спросила Нина, выйдя в прихожую.
Она была очень красива, особой красотой много переживших, но не сдавшихся женщин. Мать семейства. Хозяйка дома. Ценный специалист на работе. И возлюбленная вон того гражданина, который сейчас сидит на лавочке и читает газету.
– Простите, – забормотал Виктор Иванович, не сводя глаз с мальчика и придумывая какую-то ерунду: – А, простите, полковник Перфилов здесь проживает?
– Нет, – сказала Нина. – Вы ошиблись адресом.
– Да, наверное, – сказал Виктор Иванович и нагнулся к мальчику. – Как тебя звать?