Плохая мать
Шрифт:
– Он молчит, – пришел к бабушке в редакцию Зорик, – может, ему врач нужен? Что случилось?
– Никто ему не нужен... – заплакала бабушка.
Зорик постоял немного и вышел. Бабушка продолжала плакать.
Тот год был очень тяжелый. Георгий похоронил Зарину – женщину, которая все эти годы была рядом, хранила дом, пекла хлеб, стирала, растила детей и ни разу не упрекнула его даже взглядом. Женщину, которая знала, что муж все эти годы любил другую. Любил так, как она любила его. Он был готов отдать жизнь за ту, другую, а она – за него. Она жила ради этого мужчины, воспитывала
Бабушка была на похоронах Зарины. Плакала так, как будто хоронила сестру. Она была не готова к ее смерти. Если к смерти вообще можно быть готовым.
А через полгода после похорон бабушка вышла замуж. За человека, которого совсем не любила.
Нам с мамой в Москву она позвонила и сообщила уже о свершившемся факте. Даже не нам – у нас не было телефона, а соседке.
– Зачем? – спросила у соседки моя мама, как будто та была единственной, кто знал ответ на этот вопрос.
– Как зачем? Чтобы мужчина был рядом, – ответила с энтузиазмом соседка.
– Нет, – покачала головой мама, – это не в ее стиле, это она назло.
– Кому назло? – удивилась соседка.
– Георгию. Он не предложил ей выйти замуж, – догадалась мама. – Она ждала, что он предложит ей выйти за него. Всю жизнь ведь мечтала. А он не предложил. Вот она и выскочила за первого попавшегося. Обиделась.
– Ой, да ладно. Такие страсти, – махнула рукой соседка, – в ее-то возрасте!
– Да, такие страсти...
– Хорошо, а почему она прямо ему не сказала, этому своему Георгию? Мол, так и так, давай поженимся.
– Гордость.
– А он, почему он не объяснил?
– Решил, что сама должна понять, почувствовать.
– Ужас. Как все сложно...
– Они любили друг друга всю жизнь.
Бабушка переехала в дом к мужу и начала устраивать новую жизнь. У нее был медовый месяц. Мама зашивалась на своих бесконечных работах. Они без конца созванивались и ругались.
– Мама, я так на тебя рассчитывала! Ты же мне обещала, что заберешь Машку. Что? Не можешь? А мне что прикажешь делать? Ты мне ничего не должна? Сказать спасибо, что вообще родила? Мама, ты сама себя хоть слышишь? Куда отправить? Как? Где я ей путевку достану? Сейчас же не лето! А учеба?
Бабушка что-то ответила, а потом позвонила и сказала, чтобы приезжали. Она встретила нас на вокзале – совсем другая, какая-то незнакомая.
– Мы в редакцию или домой? – спросила я радостно, думая, что, как обычно, приехала к бабушке.
– Ты поедешь дальше, – сказала бабушка.
– Куда? – все еще радовалась я.
– В горы.
– До вечера?
– На полгода.
Обычно меня ошарашивала такими новостями мама, а тут бабушка... любимая...
В общем, всю дорогу я проплакала.
Бабушка тогда сделала то, чего не делала никогда, – пошла наперекор принципам и воспользовалась своими многочисленными связями ради того, чтобы достать путевку в такое место, где дети ходят в школу, за ними присматривают, кормят и занимают их досуг. Место, куда можно отправить ребенка на подольше, чтобы не мешал взрослым разбираться с работами и личной жизнью. Так благодаря похоронам и свадьбе я оказалась в затерянном в горах лечебном санатории, куда со всей республики
– А у меня что? – спросила я бабушку, когда она объясняла, куда я еду и как там будет замечательно.
– А у тебя недоразвитые бронхи, – с энтузиазмом ответила бабушка, – правда, здорово?
Пансионат – двухэтажная постройка – стоял в ущелье. Рядом шумела река, воду из которой носили ведрами в бассейн, где мы, человек десять детей, принимали водные процедуры. Подъем, завтрак, лечебная прогулка в Город Мертвых. Три тропинки, вьющиеся змейкой, – «маршруты здоровья». Самая сложная – третья. Я помню это ощущение – когда в первый раз осилила эту тропу. Стоишь посреди гробниц и испытываешь невероятное счастье. Воспитательница Роза разрешала нам передохнуть – побегать вокруг могильных плит и заглянуть в окошки. Мы пугали друг друга страшилками о тех, кто скрывается в этих лазах.
– Сюда люди умирать приходили, – рассказывала нам Роза.
– Сами? Добровольно? – ахали мы.
– Да, они ждали, когда придет смерть. Больные приходили, чтобы здоровых не заразить. Старые приходили, чтобы не быть в тягость молодым.
Мы возмущались. Роза грустно улыбалась.
Мы даже ходили в школу. На три урока. Школа – крошечное здание – тоже стояла на горе, окнами на Город Мертвых. Учительница – одна по всем предметам – разговаривала со своей бабушкой, чья могила была ближайшей. Учительница подходила к окну и обращалась к бабушке. Я не понимала (это был не осетинский, а какой-то другой язык. Возможно, кабардинский), но девочки мне перевели, что она говорит «ерунду всякую» – про козу, про дом, про то, что приготовила.
Мне нравилось так жить – гулять, ходить на прогревания и массаж, засыпать под шум реки. Из доступных развлечений были только старое расстроенное пианино и индийский фильм в местном Доме культуры раз в две недели. Чтобы хоть както нас занять, Роза решила устроить конкурс художественной самодеятельности. Мы с девочками готовили песню «Старая мельница крутится-вертится». Конкурс решили провести в родительский день.
Родители приезжали редко – слишком тяжело добираться. Звонили раз в неделю в определенное время. Мы заходили в кабинет Розы, садились на стул напротив красного телефона и ждали. На другом конце провода телефонистка кричала: «Говорите!» После этого окрика забывались все слова. Говорили в основном родители. Мы, дети, мычали в трубку.
– Ты кушаешь?! – орала с другого конца моя мама.
– Ммм.
– У тебя все хорошо?
– Ммм.
То, что было не сказано, я проговаривала вечером. В подушку. Мама клала трубку и плакала – ей казалось, что дочь не рада ее слышать.
– Привези мне костюм для выступления! – вдруг вскрикнула я во время очередного бессмысленного телефонного разговора.
– Какой? – спросила мама.
– Заканчивайте!!! – закричала телефонистка. От страха я тут же бросила трубку.
Про костюм я непонятно с чего выдумала. У нас ни у кого не было костюма. Почему-то мне показалось, что если я хорошо спою да еще буду одета во что-нибудь красивое, мама меня обязательно заберет. Домой.