Плохая мать
Шрифт:
Если бабушка задерживалась на работе, Казик брал меня за руку и вел домой. У ворот махал рукой – прощался и слал мне воздушные поцелуи. Я тоже махала ему.
Однажды моя мама привезла ему из Москвы в подарок одноразовые бритвенные станки. Казик достал один, покрутил, потрогал пальцем и отдал маме.
– Это же удобно! Я их еле достала! – обиделась мама.
Казик помотал головой. Ерунда. Нет. И демонстративно пошел точить бритву.
Когда я научилась сносно брить, Казик стал учить меня завязывать галстуки.
Он вставал перед большим зеркалом, ставил рядом меня, и мы
– Казик, ты бы ее чему хорошему научил, – шутила бабушка. – Ей это знание в жизни пригодится?
Казик уверенно кивал головой.
– Ты считаешь, что есть мужчины, которые не умеют завязывать галстуки?
Он разводил руками.
Казик оказался прав. Мой муж не умеет завязывать галстуки. А я это делаю так, как научил немой парикмахер, – по-мужски, на себе.
В лучших подругах у бабушки ходила Анастасия Михайловна. Поэтесса Ася.
Все в селе считали ее сумасшедшей. Она сбежала из Ленинграда в осетинское село, как говорила сама, «в поисках вдохновения, в творческую командировку». Это, как решили местные жители, было главным признаком «болезни». Соседи не могли выговорить «Анастасия», которое сократили до «Асъя».
– Мне никогда не нравилось мое имя, – говорила поэтесса, – Настя, Настюша... Нет. Мне нравились Марта, Майя, Эсфирь. Или вот прекрасное имя – Муза... Даже не знаю, почему меня так назвали?
Ася говорила, что сбежала от публики... Поклонники, читатели, несчастная любовь, разбитые мужские сердца и преданный муж, который требовал жареной курицы и детей. Ася не могла ему дать ни первого, ни второго. Готовить она не умела и рожать не могла. «Пустоцвет», – говорила она о себе. В селе считали, что муж ее бросил именно из-за этого.
Она совершенно не походила ни на поэтессу, ни на фам фаталь, ни даже на музу. Обычная пожилая сельская женщина. В вечном, стиравшемся дважды в год теплом махровом халате – Ася все время мерзла, – который еле запахивался на бесформенном теле, весившем больше центнера. Ходить поэтессе было тяжело – ноги отекли и стали «слоновьи». Себя обслужить она еще кое-как могла, но постирать, дойти до магазина – уже нет.
Ася зачесывала седые пряди старой дешевой мужской расческой – уже даже не пряди, а старческий пух, высоко, на макушку. И делала гимнастическую дулю. А по затылку рассыпала невидимки, удерживающие слишком мягкие и непослушные, как у младенцев, волосы. На тонких морщинистых веках она рисовала внушительные стрелки послюнявленным черным карандашом.
Когда было нежарко, она выходила во двор – посидеть на лавочке. Выходила неизменно с ручкой и ученической тетрадкой в клетку. Говорила, что на солнце ей всегда «пишется». Строчки шли размашисто, налезали одна на другую – поэтесса плохо видела и забывала очки.
Мы с бабушкой навещали ее раз или два в неделю – послушать и оценить написанное. Обратиться к кому-то другому Ася не могла. Соседки порусски понимали плохо, тем более поэтические строфы. На самом деле бабушка ходила
«Большую мойку» устраивали раз в десять дней. Нужно было нагреть несколько ведер воды, поставить большую железную ванну. На дно положить полотенце, чтобы Ася не упала. Бабушка до красноты терла поэтессу жесткой мочалкой – другой Ася не признавала, веря в омолаживающий эффект, растирала маленький горбик на шее – отложение солей. Ася послушно прижимала подбородок к груди.
После помывки нужно было вытереть всю воду с пола, переодеть поэтессу в чистое и постирать накопившееся грязное белье. И только после этого мы усаживались за стол, Ася доставала листы и читала. Бабушка слушала. Ася была совершенно счастлива и смотрела на нее глазами ребенка, который ждет, что мама похвалит его за аппликацию.
– Нет, нет. Не говори сразу. Подумай, – махала руками поэтесса, когда бабушка открывала рот, чтобы что-то сказать. Бабушка послушно замолкала и теребила салфетку на столе.
– Ну? – призывала к ответу Ася после выдержанной паузы.
– Мне нравится, – отвечала бабушка.
– Правда? Правда? – Поэтесса даже краснела от удовольствия. – Мне это удалось! Сила, ветер... Да? Ты почувствовала?
Ася писала четверостишия о природе: Прилетели птички, Разные синички, Весна стучит к нам в горницу, И радуются птички.
Здравствуй, осень моя золотая, Красных листьев кружит хоровод, Такую красоту не обнимешь сразу, И ручьев закружит водоворот. Второй ее излюбленной темой была профессиональная невостребованность или, наоборот, востребованность героя...
Всю жизнь ты посвятила педагогике, А она, неблагодарная, Погубила тебя, вне логики.
Ты спасал людей, как медик, Трогал живые сердца. А теперь ты прозябаешь, как отшельник, И нет той бутылке конца. Бабушка одобрительно кивала. Ася шла пятнами и суетливо добавляла, что над этой рифмой нужно еще поработать, а в этом четверостишии не все гладко. Бабушка опять кивала. Ася встряхивала головой, как будто убирая за спину волосы. Видимо, в молодости у нее были роскошные локоны. Волосы выпали, а жест остался. Она мечтала о творческом вечере. На сцене местного ДК. Каждый наш приход они с бабушкой обсуждали сценарий – кто должен сказать приветственное слово, кто выступит сначала, кто потом, как назвать вечер, какие четверостишия читать, в какой последовательности...
– Бабушка, она не умеет стихи писать, – сказала я однажды по дороге домой.
– Я знаю, – ответила бабушка.
– А почему ты ей врешь и поддакиваешь? Да еще и вечер устраиваешь? – аж задохнулась я от возмущения.
– А я и не устраиваю. Я говорю с ней об этом. Ей этого достаточно.
– Почему ты не скажешь, что у нее плохие стихи? Почему мы должны к ней ходить? Я не хочу. Почему ты вообще с ней дружишь?
– Машенька, тетя Ася – пожилой одинокий человек.
– А как же ее поклонники? Почитатели таланта? – съязвила я. – Пусть они к ней ходят, а я больше не пойду.