Плохая мать

Трауб Маша

К тете Зарине приходили женщины, которые не могли иметь детей. Как правило, потерявшие надежду, с диагнозом «бесплодие», полученным от официальной медицины. Пока женщина рассказывала о своей беде, тетя Зарина щупала на ее руке пульс и успевала заметить то, что ей было нужно, – белки глаз, волосы, ногти, цвет лица... Она очень многим помогла.

Пару лет назад я зашла в аптеку и купила траву – чабрец, ромашку, шиповник... Набрала несколько пачек. Пришла домой, поставила кастрюлю и набросала по щепотке. Потом процедила и выпила.

И только после этого задумалась о том, что сделала, и сразу вспомнила тетю Зарину. Все, что заложено в детстве, останется с тобой навсегда...

Деда всегда можно было найти под тутовым деревом, а тетю Зарину – на травяной кухне. Эту постройку, даже не кухню, а кухоньку – комнатушка, кладовка и печка, построил тете Зарине сын, Зорик. Дед Георгий был против, но сын настоял – в первый и последний раз в жизни. Кухонька была игрушечная, всегда чисто выбеленная – тетя Зарина сама ее белила. Это было ее убежище, ее «территория», куда мужчины не заходили никогда. Да и женщин Зарина туда пускала неохотно.

Над печкой висели пучки травы. А на печке, в которой всегда тлели угли, стояли ковшики с очередным отваром. Булькали или томились. Тетя Зарина сидела на любимом старом стуле и шила маленькие мешочки, в которые пересыпала траву.

В кладовке на полках стояли банки, склянки, бутылки и бутылочки, с пробками и крышками. Темного, прозрачного или зеленого стекла. Когда тете Зарине благодарные «пациенты» приносили гостинцы (варенье, компот), она сначала оценивала тару, а потом содержимое. Бабушка всегда передавала ей баночки из-под лекарств, которые мама привозила из Москвы. Эти баночки тетя Зарина особенно ценила и хранила в них только очень редкие настойки.

В этой кухне тетя Зарина менялась совершенно. Становилась выше ростом, значительнее... К старости она стала хуже видеть, и я должна была переливать в банки и бутылки настойки мерной чашкой через воронку.

– Я уже не вижу, налей сто миллилитров, – говорила она мне.

– Ты можешь и не глядя, – отвечала я.

Это ее умение – налить нужное количество без всякой мерной чашки – приводило меня в восторг.

Иногда тетя Зарина будила меня рано утром и говорила:

– Пойдем. Сегодня надо.

Мы шли собирать травы.

Чабрец рос вдоль железной дороги. Ромашка – на пригорке, на поляне.

– Я устала, не могу больше идти, – ныла я.

– Пойдем, пойдем, еще чуть-чуть, – отвечала тетя Зарина.

У нее была удивительно легкая, как у молодой девушки, походка. Она взбегала на горки и сбегала со склонов. И при этом странный, как будто остановившийся сосредоточенный взгляд. Иногда она поднимала голову, смотрела по сторонам, как будто видела эти окрестности впервые в жизни.

Она вдыхала запах травы, воздуха, земли... Срывала, подносила к носу, делала вдох...

– Тетя Зарина, ты как собачка, – смеялась я, – расскажи мне историю!

– Что? – спрашивала она. – Не знаю я никаких историй.

– Ну расскажи

хоть что-нибудь! Хоть про травы свои!

– Что про них рассказывать? Смотри, нюхай, собирай, думай – будешь все знать.

Ромашку надо было срывать аккуратно, только цветочки, без стебелька. Пока мешок не нарвешь – не присядешь. Тетя Зарина сшила мне специальный мешочек для сбора травы. На длинном ремешке через плечо.

Этой ромашкой, пахучей, только что собранной, тетя Зарина мыла мне голову, ополаскивала. А сама вместо шампуня использовала воду, оставшуюся из-под домашнего сыра. Как это называется? Закваска? Сыворотка? Не помню.

Чабрец должен быть красивым. Именно так – красивым. Тетя Зарина сушила его целиком.

– Иди сюда. Нюхай, – подзывала меня она.

Этот жест ее я тоже помню. Как она брала цветок, траву или травяную смесь на ладонь, растирала второй ладонью, слегка придавливая, и рассыпала по руке, покачивая, как будто проветривая запах.

Еще я помню ступку – огромную и тяжелую. Которую нельзя было трогать ни при каких обстоятельствах. Тетя Зарина толкла в ней траву. Она что-то шептала, а ступка издавала глухие звуки – тум, тум, тум...

Днем после обеда я часто под них засыпала. Я до сих пор не могу засыпать в полной тишине. Тетя Зарина толкла свои травы, бабушка печатала на механической машинке репортажи, мама – исковые заявления...

А еще только на этой кухне, у тети Зарины, получались самые вкусные печеные яблоки. И никогда одно яблоко не было похоже по вкусу на другое – каждое было с «секретиком». Тетя Зарина вырезала ножом ямку в яблоке и заливала ложку меда. Или на место косточек прятала грецкий орех. Ей нравилось смотреть, как я, обжигаясь, ем яблоко и отгадываю, в чем «секретик».

Апельсиновые корки, пленки с молодого, еще зеленого грецкого ореха, яичная скорлупа – тетя Зарина не выбрасывала ничего.

Цвела липа. У тети Зарины перед домом росло роскошное дерево. Аромат был такой, что я все время ходила одуревшая от запаха.

– Бери мешок и лезь на дерево, – велела мне она.

– Не хочу, теть Зарин, – загундосила я, – можно завтра?

Она понюхала воздух.

– Нет, нельзя. Полезай, – решительно мотнула головой.

Я сидела на дереве и срывала липовый цвет. Сумка оттягивала плечо, хотя была заполнена невесомыми, невероятно красивыми цветами.

– Я больше не могу! – кричала я.

Под деревом на стульчике сидела тетя Зарина, перебирала траву.

– Ты можешь. Терпи, – тихо и спокойно сказала она.

Когда бывает тяжело, я вспоминаю тот ее взгляд и голос: «Ты можешь, терпи...»

У тети Зарины был самый красивый палисадник во всем селе. Там росли диковинные цветы, которых ни у кого не было. Ходили слухи, что знахарка поливает их «живой водой».

– Просто у меня легкая рука, – говорила тетя Зарина. – У тебя тоже легкая, ты землю понимаешь. А у твоей матери рука тяжелая.