Пленница тирана

Шарм Кира

— Не стоило, Морок. Сам разобрался бы.

Но все же протягивает мне руку, и я с удовольствием ее пожимаю. Нет, не псих, — в глазах — сила и ледяное спокойствие.

— Знаю. Предупредить гниду хотел. И…, - и, блядь, понять, что уже никуда на хрен отсюда не уеду. Как оказалось.

— И — что? — прикуривает новую, с наслаждением глотая дым.

— И ты — совсем на хрен без башни. Какого хрена сам поехал?

Хохочет, запрокинув голову. И я, блядь, каждой клеточкой кайф его ощущаю.

Усмехаюсь, хлопнув по плечу, и сажусь в тачку свою.

Рассвет — серый,

муторный, — а мне хочется его в себя вобрать. Я дома, — и этого чувства, блядь, ни с чем не спутать, ни на что не променять! Вот здесь, на трассе на этой, в городе среди взрывов, — дома… Посреди бури этой начинающейся, раскатами плещущейся уже в океане и злобно о скалы бьющей. Дома, твою ж мать!

Здесь не надо расшаркиваться и держать лицо, — а можно быть собой, не сдерживаясь, не разглядывая постных фарфоровых рож, которые уже и сами забыли, кто они на самом деле, — а, может, никогда собой и не были, хрен их знает!

Дышать — на полную мощность, швырнуться всем, — и либо выиграть, либо сдохнуть! И, блядь, — что это, если не жизнь!

Сам запрокидываю голову и хохочу, как Тигр, сумасшедший этот недавно, — еле, блядь, сдерживаясь, чтобы не позвонить Дану. Сказать ему, что мы, блядь, столько лет, — реально, просто просрали на какую-то хрень, которая ни хера-то и не стоит! Сказать, что даже одна минута настоящей, блядь, жизни, — реально дороже, чем тысяча лет вот того вот пластикового дерьма, в котором мы с ним оказались и как-то проволочили последние годы!

Только вот представляю, — Дан сейчас не просто вспомнит все те русские слова, которые почти забыл, а еще и новыми меня порадует! Ни хера не поймет, — это чувствовать, под кожей, блядь, ощущать надо! Это, блядь, как под девятибалльную волну нырнуть и вырваться наружу, — и воздух глотать — жадно, сумасшедше!

Есть те, кто созданы, чтоб жить на берегу.

Ни во что не вмешиваться, все — размеренно, по правилам, по уму и осторожности.

Но мы не такие, — и, блядь, сколько бы мне Лютый не говорил, что мы повзрослели, — да ни хера это не так! Это, блядь, — натура. И ее из себя не вытравить! Лучше, блядь, сдохнуть, чем даже пытаться стать кем-нибудь другим! Хотя я — таки да, пытался! А хули толку?

А еще…

Еще меня дома ждет горячая нежная девочка с губами, которые сводят с ума!

Нежная девочка, которую я, блядь, так и не успел по-настоящему распробовать!

От глаз и запаха которой во мне подымается что-то очень похожее на вот самую настоящую бурю!

И — по хрен мне сейчас все!

По хрену, — кто она, откуда взялась и то, что я о ней знаю. Знать не хочу, — только нежная бархатная кожа перед глазами. Чувствовать ее хочу, — вот так, всей кожей собственной, всем естеством. Губы ее хочу, — на максимум, сминать, толкаться в них, трогать, — и бережно проводить по ним пальцами, ловя каждый ее вздох и всхлип, — такой тихий и такой пронзительный!

Впечатываться, врастать в нее хочу, — кожей, телом, членом, губами, — да всем, блядь!

Я уже забыл, как это, — любить женщину, как в последний раз, — с надрывом и до безумия!

Давно не чувствовал, даже не помнил! А тут… Как замок какой-то

сняли, и вырвался наружу! Весь!

Глава 25

Вера

Отупение вместе с оцепенением безнадежного отчаяния прошло как-то в один миг.

Не знаю, как это произошло, что стало толчком, — но меня вдруг будто подбросило на кровати, на которую я безжизненно повалилась сразу же после того, как мне принесли ужин.

Снова — деликатесы, лосось под лимонным соком, ароматный выпеченный хлеб, икра, фрукты разные диковинные — даже манго и еще что-то, чего я в жизни никогда не видела.

Конечно, — у игрушки для сексуальных забав должен быть здоровый вид и хорошее самочувствие, — чтобы получше ублажать своего хозяина!

С другой стороны — что мне с ним делать?

Вот лежать и обреченно ждать, когда он снова вернется и станет делать со мной все, что ему хочется?

А дальше?

Говорить — бесполезно, слушать он точно не станет, да и неинтересно ему, — слушают, когда человека перед собой видят, — а истории живой куклы, ее судьба и страдания никому неинтересны.

Обреченно лежать под ним и исполнять все его приказания?

Не выдержу, — знаю, что не выдержу, не смогу! А он?

Он — снова разозолится, — и что тогда?

Обратно в «Звезду», к Манизу, чтобы там…

Даже думать об этом страшно, как только вспомню тех трех охранников и темный, тяжелый взляд Сармата, так тут же судорожной дрожью бить начинает!

Вскакиваю с постели, и начинаю лихорадочно бродить взад-вперед по своей клетке, обхватив себя руками, — снова все тело будто льдом выжгли изнутри, и так морозит, что даже зубы стучат, — в тишине я так отчетливо слышу этот звук, что становится страшно, — никак не могу унять, и это звучит как-то зловеще.

Потому что это — не жизнь…

Ну, допустим я даже постараюсь…

Нет!

Не смогу! Я — просто не смогу так!

Быть никем, пустым местом и только и делать, что ждать своего хозяина!

И ублажать его не смогу, — даже ради того, чтобы выжить! Просто не смогу, — это немыслимо, невыносимо, невозможно!

Сквозь закрытые двери слышу — в доме происходит какая-то странная суета.

Раньше тихо все было, — и теперь слышится топот ног, какие-то слишком громкие голоса, хоть слов и не слышно… А меня трясет все сильнее, — чем больше проходит времени, тем скорее он вернется и меня снова поведут в спальню…

Прижимаюсь к двери — пытаясь хотя бы что-нибудь расслышать, — но, как назло, вдруг становится так тихо, как будто в доме вдруг выключили звук.

Но…

О, Боже!

Дверь, оказывается, на этот раз не заперта!

Бог знает, что там у них случилось, но ее в этой суматохе забыли закрыть!

Ну, а мне было не до того, чтобы в который раз прислушиваться к проворачивающемуся к замку ключу!

Не думая, — ни о чем, — ни о том, что будет, если меня сейчас поймают, ни о том, что на мне, кроме прозрачной шлюховской тряпки ничего нет, даже белья, — ага, не любит хозяин всех этих условностей, — толкаю дверь и на миг замираю, осторожно прислушиваясь.