Пленница тирана
Шрифт:
— Или прыгаешь, или молча идешь за мной. Но если выбираешь второе, — это твой первый и последний бунт.
А я только моргаю, и слов его будто совсем не понимаю. Вот так просто? Бери — прыгай — и разбивайся? Вот настолько ему все равно? Даже ноги подкашиваются.
А он, — просто разворачивается и неторопливо идет вниз.
Только вот что-то мне очень отчетливо подсказывает, — реально, если за ним сейчас не пойду, второй возможности уже не будет. Еще не факт, что сам не заставит прыгать или не пристрелит.
Оборачиваюсь
Что хуже?
Сникаю, опуская плечи.
— Две минуты прошли, — слышу все тот же холодный голос.
Недалеко он ушел, совсем, в принципе, рядом.
— Твое решение.
И, чувствуя, как мне будто перекрыли кислород, и нечем дышать, — иду за ним — на ватных, негнущихся ногах.
Это только говорят, что легче всего покончить с собой, — а ведь неправда. В такие вот моменты понимаешь, — на что угодно пойти можно, лишь бы жить! Пусть даже еще несколько минут назад вся жизнь казалась невыносимым кошмаром!
— Хорошее решение, — даже головой не кивает и в голосе ничего не меняется.
Кажется, он бы так же сказал бы и о другом решении, — и не шевельнулся бы, если бы живой человек перед ним со скалы бросился.
— Пойдем, — протягивает мне руку, — а я таращусь на нее, не понимая, — откуда такие нежности? Неужели он все-таки понял, как поступил со мной и решил стать человеком? Хотя бы в чем-то? — Покажу тебе кое — что.
Осторожно, как к ядовитой змее, прикасаюсь к руке этой. Даже не веря, что не орет и бить не начинает, угрозы из него не сыпятся. Показать что-то решил? Ничего уже не понимаю…
Плелась, увлекаемая им вперед за руку, в полнейшем молчании.
Только теперь почувствовала холод рассвета, и то, что и без того ничего не прикрывающее платье висит на мне ошметками, — колючие кусты сделали свое дело, превратив его в рваные и еле болтающиеся на мне лоскутки. Из порезов на плечах стали выступать капельки крови.
Но ему, кажется, плевать на то, как я выгляжу.
Даже будто бы и не заметил, — и пиджак свой накинуть не предложил. А ведь не только он вернулся, но и его люди тоже… Или ему — настолько плевать?
Попыталась было попробовать хотя бы как-то на ходу прикрыться, — но что это может дать? Радовало только одно, — по дороге нам никто не повстречался. А он… Даже не обернулся ни разу, только крепко сжимал мою руку и вел вперед.
Мы спустились куда-то по аллейке вниз, — а я ничего не замечала. Только огромную широкую спину перед собой.
Толкнул какую-то дверь, — та со скрипом медленно поддалась.
Стало страшно. Явно подвал, да и темно.
Но крепко сжимающая меня рука не отпускала, — мне не оставалось никакого выбора.
Хотя, — нет, почему, он предоставил мне выбор, совсем недавно, — и очень даже однозначный. С шумом вдохнула воздух, — так, как вдыхают перед тем, как нырнуть. Только вот в этот раз я понятия не имею, — как
И все — таки срабатывает рефлекс, — на секунду тело, напрягшись донельзя, так, что даже больно в каждой мышце стало, замерло. Кажется, я ни за что сдвинуть его с места сейчас не смогу! Будто в статую окаменевшую превращаюсь!
И снова он не сказал ни слова, — только толкнул меня вперед, — и тут же дверь за нами захлопнулась.
Придавил к холодной стене, каждый выступ которой я тут же ощутила всей кожей. Прижал, — нет, скорее, — навалился, — и стало жутко.
Только теперь я, кажется, по-настоящему рассмотрела его — как бы это дико не звучало, — вот так, в темноте этой жуткой.
Черные огромные глаза так и полыхают углем, а довольно широкие губы пугают до ужаса. Будто сожрет меня сейчас, — а еще я знаю, стоит этим губам пошевелиться и отдать приказ, — как от меня ничего не останется, — и не найдет никто…
Нос — тонкий, прямой, изящный, кожа, — черт, такой бы даже девушка позавидовала, — гладкая, белая, — и сейчас белизна эта зловеще отливает в темноте.
Утонченные черты лица, аристократические, — и тем ужаснее понимать, кто передо мной на самом деле, — жуткий монстр, бандит, для которого человеческая жизнь не стоит даже короткого разговора для того, чтобы хотя бы что-то узнать, выяснить.
Жаром опаляет его дыхание, — так, что снова дрожать начинаю, будто всю меня прожигает им насквозь.
Горячее, на миг участившееся, — и ноги начинают подгибаться.
Ничего не говорит, — только водит костяшками по скуле, — и на миг ноздри раздуваются, а густые черные брови взлетают вверх. Не ласково проводит, — с нажимом, до боли, так, что скулу саднить начинает.
И в глазах такое что-то… Бешенное… Как бездна, в которую воронкой ненасытной затягивает… Не знаю, — никогда не верила в разные там глаза потусторонние, — но сейчас чувство такое, что вот такими глазами и убить можно, и воли лишить. Теперь знаю, что такое — черный, дурной глаз, — и он ожоги сейчас на мне выжигает.
Наклоняется чуть, будто зверь, что принюхивается, — и я буквально физически чувствую, что рядом со мной — не человек, зверь дикий, который по малейшему оттенку запаха все прочитать может. И страх чувствует, как они.
И будто — раздетая, распахнутая под этим взлядом, — нет, не физически, это-то уже давно, — а кажется, будто душу он мне всю проворачивает, копается в ней, вычитывает все, что спрятать хочется.
Ведет по плечу оголенному своими тонкими пальцами, — и вроде не больно, не нажимает, — а у меня ощущение расславленного железа на коже.