Плач в ночи
Шрифт:
— Дженни, телефонная компания частично отследила звонок. Мы знаем, из какого района он звонил. Где-то около Дулута.
Дулут. Северная часть штата. Почти шесть часов езды на машине. Это значит, что, если Эрих остановился там, он выехал в середине дня, чтобы в восемь часов смотреть в окно.
Кто был с детьми в его отсутствие? Или он оставил девочек одних? Или их уже нет в живых? Дженни не разговаривала с ними с шестнадцатого февраля, почти две недели.
— Он безумен, — невыразительно произнесла она.
Шериф не стал впустую ободрять ее.
— Да, думаю, так и есть.
—
— Хотите, чтобы мы предали дело огласке? Сообщили на телевидение и в газеты?
— Господи, нет. Этим мы подпишем смертный приговор девочкам.
— Тогда район Дулута прочешет специальная команда. И мы хотим оставить полицейского у вас в доме. Ваша жизнь тоже может быть в опасности.
— Ни в коем случае. Он узнает.
Почти полночь. Скоро 28 февраля перейдет в 1 марта. Дженни вспомнила свое детское суеверие: если в последнюю ночь месяца, засыпая, скажешь «заяц, заяц», а утром первого дня месяца проснешься, говоря «кролик, кролик», твое желание сбудется. Бывало, Дженни с Наной устраивали из этого игру.
— Заяц, заяц, — громко сказала Дженни в тишину комнаты, повысила голос: — Заяц, заяц. — И пронзительно закричала: — Заяц, заяц, мне нужны мои дети! — Всхлипывая, она упала обратно на подушку. — Мне нужна Бет, мне нужна Тина.
Утром глаза у Дженни так опухли, что она едва видела. Она с трудом оделась, спустилась вниз, сварила кофе, ополоснула чашку и блюдце. При мысли о еде ее тошнило, а загружать посудомоечную машину одной чашкой с блюдцем не было смысла.
Набросив лыжную куртку, Дженни поспешила на улицу и, обогнув дом, подошла к окну на южной стороне, которое смотрело на жилой угол кухни. Под этим окном на снегу отпечатались следы - они выходили из леса и возвращались туда же. Пока Дженни сидела на кухне, Эрих стоял тут, прижавшись лицом к стеклу, и наблюдал за ней.
В полдень снова позвонил шериф:
— Дженни, я дал прослушать запись разговора доктору Филстрому. Он считает, что нам лучше воспользоваться шансом и предать дело огласке, чтобы найти детей. Но решение за вами.
— Дайте мне подумать.
Дженни хотела посоветоваться с Марком.
В два часа пришла Руни:
— Хочешь, пошьем немного?
— Пожалуй.
Руни устроилась в кресле у печи и достала рукоделье.
— Ну, скоро мы его увидим, — заметила она.
— Его?
— Эриха, разумеется. Знаешь, Каролина же обещала, что на его день рождения всегда будет здесь. Со дня ее смерти Эрих в свой день рождения всегда здесь, уже двадцать шесть лет. В общем, как ты видела его в прошлом году. Просто бродит по округе, словно ищет что.
— И ты думаешь, что в этом году он тоже придет?
— Он еще ни разу не пропустил.
— Руни, помоги мне, пожалуйста, не напоминай никому об этом... Ни Клайду, никому.
Казалось, Руни было приятно, что ее принимают в заговор, и она радостно кивнула:
— Мы просто подождем его, правда, Джен?
Об этом Дженни не могла рассказать даже Марку. Когда он позвонил, чтобы убедить ее разрешить шерифу обратиться в средства массовой информации, она отказалась, но затем пошла на компромисс:
— Дай мне еще неделю, Марк, пожалуйста.
Эта неделя истекает девятого марта. А день рождения Эриха -
Он будет здесь восьмого. Дженни была уверена в этом. Если шериф и Марк заподозрят, что Эрих вернется, они могут настоять на том, чтобы устроить на ферме засаду. Но Эрих узнает об этом.
Если девочки еще живы, для Дженни это последняя возможность вернуть их. Какая бы связь с реальностью ни оставалась у Эриха, он ее терял.
Всю неделю Дженни провела почти в трансе, каждая ее мысль была непрестанной молитвой: «Боже милостивый, верни их». Она достала шкатулку из слоновой кости, в которой хранились четки Наны, и сжала их в руке, но не могла сосредоточиться на молитве, как нужно. «Нана, скажи за меня».
Второе... третье... четвертое... пятое... шестое... Лишь бы снова не пошел снег. Лишь бы дороги не развезло. Седьмое. Утром седьмого марта зазвонил телефон. Звонили из Нью-Йорка.
Это оказался мистер Хартли:
— Дженни, сто лет с тобой не говорил. Как ты, как девочки?
— Отлично, у нас все хорошо.
— Дженни, прости, у нас ужасная проблема. «Веллингтон Траст», помнишь, они купили «Урожай Миннесоты» и «Весну на ферме»? Заплатили кучу денег.
— Да.
— Картины почистили. И, Дженни, мне жаль говорить это, но Эрих подделал свое имя на картинах. Под его подписью стоит другая - «Каролина Бонарди». Дженни, боюсь, будет ужасный скандал. Завтра днем люди из «Веллингтона» устраивают экстренное собрание членов правления. А после этого созывают пресс-конференцию. К завтрашнему вечеру в новостях будет сенсация.
— Остановите их! Вы должны их остановить!
— Остановить? Дженни, как я могу? Подделка произведений искусства - это серьезное дело. Когда за нового художника платишь шестизначную сумму... Когда этот художник завоевывает самые престижные награды в своей области... Дженни, о подделке умолчать нельзя. Прости. Это не в моей власти. Сейчас они проводят расследование, выясняют, кто такая Каролина Бонарди. Я хотел сообщить тебе это по дружбе.
— Я скажу Эриху. Спасибо, мистер Хартли.
Положив трубку, Дженни долго сидела, глядя на телефон. Эту историю не скрыть. Скоро здесь будут репортеры, которые захотят поговорить с Эрихом. Не потребуется много времени, чтобы выяснить, что Каролина была дочерью художника Эверетта Бонарди и матерью Эриха Крюгера. Как только полотна тщательно изучат, то определят, что им больше двадцати пяти лет.
Дженни легла рано, в надежде, что Эрих придет охотнее, если в доме будет темно. Как и в ту первую ночь, она искупалась, только в этот раз насыпала в ванну целую пригоршню соли. Комнату наполнил сосновый аромат. Дженни окунула волосы в воду, чтобы они тоже пропитались запахом. Ночную сорочку цвета морской волны она споласкивала каждое утро. Теперь, надев сорочку и сунув под подушку кусочек мыла, Дженни оглядела спальню. Все должно быть на своих местах, чтобы ничто не нарушило страсть Эриха к порядку. Дверцы шкафа закрыты. Дженни передвинула щетку из серебряного туалетного набора на полдюйма ближе к пилке для ногтей. Теперь они отбрасывали совершенно одинаковые тени. Затем сложила парчовое покрывало цвета клюквы, расстеленное поверх отороченных кружевом простыней.