Первенцы
Шрифт:
И догадалась.
– Слезайте с коней! – закричала она верховым. – Слезайте все! Сейчас же!
Воины глядели на нее так, будто она требовала невозможного – их округлившиеся глаза блестели, как макушки шлемов на солнце. Скажи то же самое госпожа Нишка, они бы точно ее послушали, но госпожа Нишка уже не могла ничего сказать. Отто так и сидел, склонившись над ее телом, вглядываясь в бледнеющее лицо. Итка тихо позвала его по имени; он услышал ее с опозданием, как будто донеслось только эхо. Она коснулась рукой места, где под одеждой лежал на груди амулет, который не отвечал на ее сбивчивые, как дыхание на бегу, отчаянные призывы. Отто понял, что она имеет в виду, поднялся
– Всем спешиться! – приказал господин Тильбе, и его приказ был немедленно выполнен. – Лошадей к повозкам! Ты, – одной рукой схватил он Кашпара за грудки, – туда же. Построй своих людей в кольцо, защищай женщин. Иди! – Корсах отшатнулся, растерянный, но перечить не стал. Отто недолго проводил его взглядом и зычно скомандовал: – Стрелки, слушай меня!..
Тело госпожи Нишки быстро унесли прочь. Итка оказалась среди лучников, выстроившихся за пешими воинами. Первыми должны были стрелять арбалетчики, потом – все вместе, по готовности, вывести из боя как можно больше всадников. Одна из вражеских лошадей умчалась куда-то в поле без седока, а остальные, попирая копытами мерзлую землю, взяли лихой галоп. Отто дал отмашку.
Лучники успели сделать по несколько прицельных выстрелов. Итка метила в Бруно, но не попала: вместе с другим командиром, имени которого она не знала, он постепенно замедлился и оказался за спинами своих людей. С десяток лошадей погибли или остались без всадников, однако это почти ничего не изменило: врагов было много, они приближались, шли высокой темной волной из металла и плоти, готовые смести и перемолоть скалы. Ряды воинов Тильбе зашевелились, как деревья на сильном ветру. Стоящий по правую руку от Итки лучник не выдержал первым. Люди дрогнули, кто-то побежал назад, к повозкам, многие бросились врассыпную. Оставшиеся приняли удар на себя.
По ушам резанул такой шум, будто Итка с разбегу прыгнула в бурную реку. Чей-то конь едва ее не затоптал, но за миг до столкновения вдруг взял левее и промчался мимо. Прорезав строй, как грабли вспаханную землю, всадники разбились на два потока и обогнули кольцо обороны Корсахов. Итка выстрелила кому-то из врагов в спину, потом снова повернулась на крики: среди тех немногих, кто упал с лошади и смог подняться, без оглядки рвался в бой Куница. Отто сперва пытался давать команды, которые больше никто не слышал, а потом схлестнулся с каким-то наемником. «Чтобы стать охотницей, побудь добычей», – так, кажется, говорила когда-то Танаис. «Только не сейчас», – подумала Итка. Сейчас нужно просто выжить.
И так рассуждали все: чернобородый воин, с отборной бранью перезаряжающий арбалет; чудом выживший батрак с копьем, для которого этот бой явно стал первым и все еще мог оказаться последним; Отто, благородный господин Тильбе, всю жизнь обучавшийся искусству фехтования и теперь забивший человека насмерть грубыми, совершенно безыскусными ударами латной перчатки. Люди Кашпара готовились отражать следующую атаку наемников, снова возглавляемых двумя командирами, но Итка полагала, что напрасно: у Бруно вполне определенная цель, и он не станет зря тратить на них время. Отто пришел к такому же выводу. На этот раз он отдал приказ таким голосом, что ему повиновались, даже не расслышав в точности слов – нечто за гранью разума подсказывало телу, как вести себя, чтобы избежать гибели.
Люди сплотились, ощетинились копьями и щитами. Вражеские всадники перегруппировались, галопом пошли в новое наступление. Итка удачным выстрелом убила под вожаком ханзы коня и понадеялась, что ублюдок свернет себе шею. Убедиться в этом
Итка потянулась к колчану на поясе и выругалась: стрелы закончились. Куница зарубил арбалетчика и, взглянув прямо на нее, поудобнее перехватил топоры. Между ними осталось с дюжину шагов и несколько трупов. В груди полыхал неожиданно стиснувший сердце ужас. Она могла бы, наверное, окликнуть Отто, да только в этом не было никакого смысла – она хорошо знала, что Куница окажется быстрее. Десяток шагов, семь, пять, почти вплотную.
– Стой! – крикнула Итка, оглохшая от шума крови в ушах. Может быть, на самом деле она это прошептала, и Куница ее не услышал – или не хотел слышать. Он отчаянно рванулся вперед и напоролся на лезвие кинжала.
Итка разжала пальцы. Клинок вошел ему в грудь по самую рукоять. Куница открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но из горла вырвался глухой, рычащий хрип. Он качнулся, выронил оружие, упал на одно колено. Итка опустилась следом, не понимая, как это могло произойти – она даже не помнила, когда достала кинжал из ножен. Страх исчез, словно вовсе ей только почудился. Глядя куда-то сквозь нее, Куница пытался сделать вдох и не мог, судорожно протянул руку, навалился Итке на плечо. Она почувствовала, как сохнет попавшая на ухо капля крови. Куницу повело в сторону. Падая, он ухватился за ее одежду и сорвал верхние застежки, задев пальцами шерстяной шнурок амулета.
Она не увидела его смерти – она вообще ничего не видела сквозь плотную пелену перед глазами. Расплывались кляксами на листе из грязного снега какие-то тени – наверное, люди. Казалось, будто кто-то ласковым движением прикрыл ладонями ее уши, чтобы она не слышала их воплей – или дело было в том, что она распустила густые волосы?
Вместо криков в голове зазвучали сперва слабые, далекие голоса, но Итка не могла разобрать слов их печальной песни. Потом поняла: эти слова – на чужом языке. Это была она, та самая вдовья колыбельная, и узнаваем был среди тысяч голосов ее голос, той женщины, что качала на руках младенца, которого Итка боялась разбудить. «О чем же все-таки эта песня?» – обратилась она к вдове. «О кошке, в ночи зовущей своих котят, – сказала женщина, и вторили ей десятки, сотни других. – Все они откликаются, кроме рыжего, родившегося самым первым». Итка спросила: «Что с ним случилось?» – и прищурилась от отраженного снегом яркого света. «Он умер, – ответила она, сестра сестер, мать матерей. – В конце концов все они умирают».
Итка посмотрела на небо. Солнце, первое дитя земли, расправило пламенные крылья.
Гашек запыхался.
Ему раньше не приходилось бегать в кольчуге, даже недлинной, и лучше бы никогда не пришлось. Он проделал только треть пути, когда понял, что дальше – либо падать, либо переводить дух. Хотя бы шлем не сползал на глаза, как тот, в котором он тренировался. Иногда Гашек на это жаловался, а главарь с усмешкой отвечал: «Приспосабливайся. Настоящий бой – это в принципе крайне неудобно».