Первенцы
Шрифт:
– Я тебе не враг! – вскинул руку Гашек, но тот человек не остановился. Он не слишком умело обращался с оружием и во время атаки конницы был, скорее всего, слишком напуган, чтобы просто сбежать. Гашек увернулся от копья и ударил батрака гардой по голове. Он распрямился и рухнул на спину, как срубленное дерево. Где-то вдалеке жалобно заскулил волк. Врезав батраку еще раз, Гашек прокричал ему прямо в лицо: – Лежи и не двигайся, чтоб тебя! Понял?!
Тот кивнул, Гашек зачем-то кивнул в ответ и поднял глаза: громила, расправившись со стаей, крушил секирой один за другим шлемы и щиты, а Танаис
Среди лежащих на земле трупов по характерной детали доспеха легко можно было узнать Кулхавого – по лицу, почти полностью содранному острыми когтями, узнать его уже никто не смог бы. Лук оказался при нем, и Гашек, перевернув тело хорунжего, достал из-под него полупустой колчан. «У Кулхавого тырить – себе дороже», – сказал однажды кто-то из наемников. Знали бы они тогда, что их ждет. Спасающихся бегством людей Гоздавы нагоняли колдовские звери: наверное, нужно родиться везучим господским ублюдком, чтобы в такой передряге выжить. Гашек вытер испарину со лба и положил стрелу на тетиву.
Он сделал несколько шагов вперед, но стрела все равно не долетела до цели. Гашек набрал в грудь воздуха. В нос ударил запах мокрой шерсти, послышался хруст, а потом рядом выросла огромная живая гора. Даже не поведя ухом в сторону Гашека, медведь облизнул окровавленную морду и зарычал. Руки задрожали, но стрела хотя бы не соскакивала с тетивы.
Саттар сметал со своего пути людей, как серп срезает колосья. Земля всходила буграми там, куда он ступал, но хаггедец твердо стоял на ногах. Танаис добивала выживших. Вторым выстрелом вместо громилы Гашек едва не задел ее – промахнулся. Хаггедка взглянула на него и печально улыбнулась. «Ч-ху, ошибки», – как-то раз сказала она, когда он учился стрелять. Он вспомнил: надо легче отпускать тетиву.
Гашек натянул лук снова. Медведь сорвался с места. Итка сделала несколько шагов назад, когда погиб последний из ее защитников. Гашек выстрелил. Стрела попала Саттару в бедро. Громила оступился, рявкнул от боли, замахнулся и ударил Итку секирой в живот.
Крик застрял у Гашека в горле. Хаггедец отшатнулся, перехватил рукоять оружия, но от медведя оно не спасло. Месиво из истошных грудных звуков, звериных и человеческих, закладывало уши, как остывший воск. Гашек побежал. Словно через туманную завесу он видел, как Итка падает на спину, как склоняется над ней, протягивая к шее окровавленную ладонь, Танаис. Потом хаггедка исчезла, растворилась в тумане, а Гашек поскользнулся на мокром снегу. Последние шаги прополз на коленях, отбросил в сторону расколотый пополам щит, обнял Итку за плечи. Она вздрагивала на каждом вдохе, худенькая, легкая, совсем ребенок – девочка, которую он вынес из огня.
Ее голос сипел и срывался, когда она говорила, больно впиваясь пальцами Гашеку в предплечье:
– Привези… его сюда.
– Кого? – Он сглотнул каменный ком в горле. – Кого привезти? Я не понимаю, Итка.
– Папу, – шепнула она. – Будем все… вместе.
«Нет, – хотел сказать он и не сказал, – ты ляжешь в землю лет через сорок,
Она умерла с открытыми глазами. На шее остался тонкий след от шнурка.
Солнце начисто выжгло с неба росчерки морозных облаков.
Гашек не сразу нашел место, где до пожара росла знаменитая ольха, но уверен был, что не ошибся. Оно находилось чуть в стороне от других курганов: раньше на них падала тень высокой кроны. Гашек копал руками, пока кто-то почти насильно не сунул ему лопату. Казалось, на ее острие видна смешанная с почвой кровь. Когда полностью скрылась под землей черная ткань, Гашек сделал короткую передышку.
На поле боя отдавал распоряжения своим выжившим воинам Отто Тильбе. Люди Корсахов таскали трупы, от которых иногда приходилось отгонять растерянных, обозленных зверей. Гашек вдохнул, глубоко, прерывисто, зажмурился и коснулся вплетенной в бороду золотой серьги. Приступ, казалось, передумал к нему приходить. Хорошо. Еще нужно закончить дело.
Когда он открыл глаза, рядом с ним оказался Отто. Положил ладонь на курган, опустил голову, долго молчал, думая о своем. Потом распрямился и, с трудом вытягивая изнутри слова, сказал наконец:
– Я могу дать тебе место управляющего в Кирте.
Вдалеке какой-то человек пытался топотом и громким криком отпугнуть стаю птиц от кабаньей туши.
– Нет, – покачал головой Гашек, – я туда не вернусь.
– Твое право, – не настаивал Отто. – Ты свободен, но помни, что об этом, – он показал на золотую серьгу, – никто не должен знать. Для всех она жива.
Не было сил задавать вопросы. Гашек ответил коротко:
– Обещаю.
– Поклянись ее курганом.
Гашек крепко сжал кулаки.
– Я подвел ее, – тихо произнес он. – Больше такого не будет. Клянусь.
– Хорошо. Теперь извини меня, я должен продолжать путь.
Путь на вершину столичной горы – сложная, опасная дорога. «Всякое может случиться, правда? – говорил Бруно, не только сегодня, но и раньше, когда рассказывал, из чего сделаны господа. Объяснял: – Они мрут как мухи. Бывает, поскальзываются на мокром полу, падают из крепостных бойниц».
– Ни в коем случае не останавливайся в корчме у Эноли, – предупредил Гашек. – И обходи стороной бордели.
Птицы оставили мертвого кабана в покое, и воины смогли, наконец, достать из-под него тело одного из товарищей.
– Что еще? – насторожился господин Тильбе.
– Мне больше ничего не известно. У Бруно везде могут быть свои люди, так что оглядывайся почаще. – Он ненадолго умолк, зацепившись за какую-то мысль, и вспомнил: – Нет, есть кое-что. Драгаш Гроцка. Не знаю, кому он служит, но…
– Синякам, – перебил Отто. – Ему платят Иголки. Если это все…
Он вздохнул и развел руками, но Гашек сказал: